Авторы: 159 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  184 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

4

 

В языке Достоевского нет слова «жанр» в современном значении. «Жанр» был для него искусствоведческим термином, и в «Дневнике писателя» 1871 г. Достоевский дал его глубокую интерпретацию: «Что такое в сущности жанр? Жанр есть искусство изображения современной, текущей действительности, которую перечувствовал художник сам лично и видел собственными глазами, в противоположность исторической, например, действительности, которую нельзя видеть собственными глазами и которая изображается не в текущем, а уже в законченном виде» (21, 76).

Отсутствие слова «жанр» отнюдь не значит, что в его художественном мышлении нет этой категории. Жанр был для Достоевского не абстрактным, а конкретным понятием: романом, повестью, поэмой, рассказом.

Проблема жанра, и без того не простая, у Достоевского осложнена одной характерной особенностью его стиля — пристрастием к «каламбурам в жизни и в литературе»65.

слова была для Достоевского живой стихией языка, и он сознательно обыгрывал ее, эту «многозначность», в частности употребляя жанровые дефиниции в нежанровых значениях, нередко намеренно сближая их в одном контексте.

Вот какой каламбурный диалог состоялся между бабушкой и Настенькой в «сентиментальном романе» «Белые ночи». Накануне бабушка «с благодарностью» согласилась с предложением нового жильца прислать хорошие книги для чтения, но у Настеньки «все спрашивала, нравственные книги или нет, потому что если книги безнравственные, так тебе, говорит, Настенька, читать никак нельзя, ты дурному научишься.

 — А чему ж научусь, бабушка? Что там написано?

 — А! говорит, описано в них, как молодые люди соблазняют благонравных девиц, как они, под предлогом того, что хотят их взять за себя, увозят их из дому родительского, как потом оставляют этих несчастных девиц на волю судьбы и они погибают самым плачевным образом. Я, говорит бабушка, много таких книжек читала, и все, говорит, так прекрасно описано, что ночь сидишь, тихонько читаешь. Так ты, говорит, Настенька, смотри, их не прочти. Каких это, говорит, он книг прислал?

 — А все Вальтера Скотта романы, бабушка.

 — Вальтера Скотта романы! А полно, нет ли тут каких-нибудь шашней? Посмотри-ка, не положил ли он в них какой-нибудь любовной записочки?

 — Нет, говорю, бабушка, нет записки.

 — Да ты под переплетом посмотри; они иногда в переплет запихают, разбойники!..

 — Нет, бабушка, и под переплетом нет ничего.

 — Ну то-то же!» (2, 122; курсив мой. — В. 3.).

Многое замешано в этой игре слов: и жанр, и критика (точнее — самокритика) жанра, и его нарицательное значение («шашни»).

Вот еще несколько примеров нарочитых сближений жанровых и нежанровых значений слов (курсив в цитатах мой).

В первом абзаце романа «Неточка Незванова» (а произведение мыслилось Достоевским только как роман) есть фраза: «Прежде всего, чтоб был понятен рассказ мой, я приведу здесь его биографию (биографию Ефимова. — В. 3.)» (2,142). В начале романа «Село Степанчиково и его обитатели» читаем: «Тут-то и явился Фома Фомич Опискин. Признаюсь, я с некоторой торжественностью возвещаю об этом новом лице. Оно, бесспорно, одно из главнейших лиц моего рассказав (3, 7). В «Униженных и оскорбленных» Иван Петрович прочел Ихменевым свой «роман» — старик Ихменев «принялся было опять “серьезно" оценивать мою повесть» (3, 188, 189). Посвящая редактора «Русского вестника» в замысел «предсмертных бесед с друзьями» старца Зосимы, Достоевский так охарактеризовал шестую книгу романа «Братья Карамазовы»: «Это не проповедь, а как бы рассказ, повесть о собственной жизни» (П, 4, 58 — 59). Об увлечении героя XI книги «Братьев Карамазовых» Катериной Ивановной сказано: «Здесь не место начинать об этой новой страсти Ивана Федоровича, отразившейся потом на всей его жизни: это все могло бы послужить канвой уже иного рассказа, другого романа, который и не знаю, предприму ли еще когда-нибудь» (15, 48). Или в предисловии «От автора» рассказ «Кроткая» представлен в десяти строках как «фантастический рассказ», «повесть», «не рассказ и не записки» (24, 5).

Разобраться в этой «путанице» можно лишь в том случае, если учитывать нежанровые значения жанровых дефиниций.

Они имеют гораздо большее значение, чем это может показаться на первый взгляд. Особенно широкий диапазон нежанровых значений у слова «повесть».

Для нас повесть — жанр. Для Достоевского это одно из многих значений слова, давших некогда название жанру. Так, «повестями» в нежанровом значении могли быть названы романы, поэмы, рассказы, произведения других жанров — художественных и нехудожественных, чужих и своих (например, роман «Бедные люди» в публицистике 60 — 70-х годов), и это было выражением исконного значения слова в русском языке.

В дневнике Вареньки Доброселовой из «Бедных людей» есть запись: «А теперь все пойдут грустные, тяжелые воспоминания; начнется повесть о моих черных днях» (1, 43). Из этого предвестия беды поведано немного — лишь эпизод о смерти студента Покровского; переход от прежней жизни к нынешнему состоянию отмечен отточиями; «повесть о черных днях» Вареньки Доброселовой читатель узнает лишь по скупым намекам из переписки героев. Неточка Незванова бросает тяжкое обвинение своему опекуну Петру Александровичу в лицемерии: «Ей я отдать его не могла. Вам? Но вы не могли не знать содержания этого письма, а в нем вся эта грустная повесть... Для чего ваше притворство — не знаю» (2, 266). В одной из глав романа «Бесы» изображена пьяная исповедь капитана Лебядкина: «...в отчаянии, в слезах капитан начал торопливо излагать свою повесть за все четыре года. Это была глупейшая повесть о дураке, втянувшемся не в свое дело и почти не понимавшей его важности до самой последней минуты, за пьянством и гульбой» (10, 212). И далее — перечисление по порядку.

В этих случаях «повесть» — весть о том, что было. Но встречается и другое значение слова: только сообщенная весть. В «Бесах», услышав о женитьбе Ставрогина на хромоножке,

Степан Трофимович «вдруг выступил вперед, весь в волнении», «залепетал в жару, краснея, обрываясь и заикаясь»: «если я тоже слышал самую отвратительную повесть или, лучше сказать, клевету, то... в совершенном негодовании...» (10, 134). Предложение Петра Степановича об использовании Кириллова для того, чтобы «вполне отклонить подозрение» по убийству Шатова, было встречено с недоверием: «Раздались сомнения. Повесть показалось фантастическою» (10, 420). В «Братьях Карамазовых» капитан Снегирев говорит Алексею Федоровичу об Илюшечке: «В маленьком существе, а великий гнев-с. Вы этого всего не знаете-с. Позвольте мне пояснить эту повесть особенно» (14, 187). Прокурор обвиняет Митю Карамазова в том, что он придумал «ладанку»: «Без сомнения, он чувствует сам всю невероятность выдумки и мучится, страшно мучится, как бы сделать ее вероятнее, так сочинить, чтоб уж вышел целый правдоподобный роман. <…> И вот в это-то мгновение, чтоб поправить дело, он и спешит нам сообщить об этой пресловутой ладанке: так и быть, дескать, услышьте эту повесть!» (15, 148 — 149). Он уверен, что можно разоблачить этот вымысел:

«Тут, главное, можно осадить и в прах разбить торжествующего романиста подробностями, теми самыми подробностями, которыми всегда так богата действительность и которые всегда, как совершенно будто бы незначащая и ненужная мелочь, пренебрегаются этими несчастными и невольными сочинителями и даже никогда не приходят им в голову» (15, 149). Число этих примеров можно умножить — такие значения слов очень распространены в языке Достоевского.

Нежанровые значения слова приобретают иногда «жанровый» смысл. В романе «Братья Карамазовы» во время «мытарств» следователь предлагает Мите: «И вообще, если бы вы начали вашу повесть со систематического описания вашего вчерашнего дня с самого утра?» Но как раз этому-то и воспротивился Митя: «...ведь эдак в трех томах не упишешь, да еще эпилог потребуется» (14, 420). Митя воспротивился превращению события в жанр: по своему психологическому состоянию он менее всего был способен к «систематическому, — по словесному побуждению следователя, — описанию» (14, 420).

Свой эстетический и почти художественный предмет общения имеют некоторые герои Достоевского. В «Бесах» Ставрогин обращается к Марье Лебядкиной: «Хотите, всю жизнь не буду говорить с вами, хотите, рассказывайте мне каждый вечер, как тогда в Петербурге в углах, ваши повести» (10, 218). Алеше Карамазову как-то «под влиянием сильного чувства и недавнего черезвычайного впечатления» удалось «хорошо и обстоятельно» рассказать Лизе Хохлаковой о происшествии с капитаном Снегиревым. Это напомнило ему «прежнее московское время», когда он «любил приходить к ней и рассказывать то из случившегося с ним сейчас, то из прочитанного, то вспоминать из прожитого им детства. Иногда даже оба мечтали вместе и сочиняли целые повести вдвоем, но большею частью веселые и смешные» (14, 195).

Повесть — это еще и особый порядок изложения события, имеющий у Достоевского жанровое значение. Так, содержанием шестой книги романа «Братья Карамазовы» стало извлечение автором «Из жития в бозе преставившегося иеросхимонаха старца Зосимы, составлено с собственных слов его Алексеем Федоровичем Карамазовым. Сведения биографические», которое предваряет обстоятельный филологический анализ «чужой рукописи», имеющий свой сюжет — определение типа повествования (рассказ или повесть). В «записке» Алеши речь старца «ведется как бы беспрерывно, словно как бы он излагал жизнь свою в виде повести»; автор же уверен, что речь старца прерывалась, «велась беседа в тот вечер общая», «многое Алеша взял и из прежних бесед и совокупил вместе», но автор предпочел «ограничиться лишь рассказом старца по рукописи Алексея Федоровича Карамазова» (14, 259 — 260). Изложение жизни старца «в виде повести» (в том порядке, как все произошло) на поверку оказалось рассказом Алексея Федоровича.

Рассказ у Достоевского мог быть речевым жанром (устным сообщением) и универсальным типом повествования, преобладающим в самых разных жанрах, мог стать самостоятельным художественным жанром, но мог входить в состав романов, повестей и других произведений — и как жанр, и как тип повествования.

Как тип повествования рассказ был сообщением со свободным порядком изложения; повесть следовала «систематическому описанию» события в том порядке, как все произошло. Между этими типами повествования существует подчинительная связь: повесть оказывается определенным типом рассказа66. Это соотношение повести и рассказа достаточно ясно выражено в языке — в логике сочетаемости слов: можно рассказывать повести, но нельзя «повествовать» рассказы.

С этой точки зрения представляется естественным приведенное выше определение Достоевским типа повествования «предсмертных бесед с друзьями» старца Зосимы в «Братьях Карамазовых»: «Это не проповедь, а как бы рассказ, повесть о собственной жизни (курсив мой. — 5.3.)» (П, 4, 58 — 59). Это не случайный оборот фразы у Достоевского — ранее в том же романе сказано о Смердякове: «Очень бы надо примолвить кое-что и о нем специально, но мне совестно столь долго отвлекать внимание моего читателя на столь обыкновенных лакеев, а потому и перехожу к моему рассказу, уповая, что о Смердякове  как-нибудь сойдет само собою в дальнейшем течении повести» (14, 93). В этих отзывах повесть предстает видом рассказа, причем определение типа повествования приобретает еще и жанровый смысл. Аналогичный процесс придания повествованию жанрового значения есть и в журнальном предисловии к «справедливой повести», позже озаглавленной «Крокодил». В «Предисловии редакции» обсуждаются и в шутку, и всерьез проблема авторства и степень достоверности «необыкновенного события», всерьез — жанровая природа доставленного в редакцию «Эпохи» произведения. Окончательное жанровое определение произведения — повесть, но возникает оно в двусмысленной ситуации (не то рассказ, не то повесть). Вот «вехи» этого процесса наименования «вещи»: «почти невероятный рассказ»; «в рассказе»; «автор рассказа до сих пор неизвестен»; «рассказ никем не подписан»; «если повесть сия понравится публике»; «рассказ неизвестного не только противоречит естественным наукам, но даже и анатомии»; «в рассказе неизвестного говорится»; «как явствует из рассказа». Этому «рассказу неизвестного» еще не придано жанровое значение («рассказ» — здесь «тип повествования»). Последнее слово и решение проблемы жанра: редакция «победоносно отстояла повесть и печатает ее» (5, 344 — 345).

Сходным образом решена проблема отношения типа повествования и жанра во вступительной главе к повести «Дядюшкин сон»: «обработанный литературным образом» рассказ автора сознается повестью, рассказ же остается одним из типов повествования (2, 299).

«Нежанровые» значения слов «повесть» и «рассказ», безусловно, связаны с образованием жанрового значения произведения, хотя и не всегда определяют его жанр.