Авторы: 159 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  184 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

2

 

Роман был для Достоевского не только формой художественного мышления, но и предметом изображения в его произведениях. Достоевский щедро наделял своих героев проницательным жанровым мышлением. Они очень остро чувствуют коллизию между жанром и жизнью, очень четко угадывают совпадения «условленных» и «естественных» форм существования. Жанр для них — устойчивая форма осмысления действительности, литература и жизнь — единая стихия бытия. Происходила своеобразная «романизация» жизни. Это воздействие жанра на сознание читателя Достоевский отметил уже в первом своем романе «Бедные люди». Варенька Доброселова так сообщает Макару Девушкину о брачном предложении помещика Быкова и его желании вознаградить заботы героя, простодушно обнаруживая коллизию бытового и романного мышления: «Когда же я ему объяснила, что вы для меня то сделали, чего никакими деньгами не заплатишь, то он сказал мне, что все 'вздор, что вес это романы, что я еще молода и стихи читаю, что романы губят молодых девушек, что книги только нравственность портят и что он терпеть не может никаких книг, советовал прожить его годы и тогда об людях говорить; „тогда, — прибавил он, — и людей узнаете"» (1, 100). В журнальной редакции повести «Двойник» господин Голядкин размечтался по поводу «знатной суммы» и предположил, куда бы «могла повести эта сумма», если бы он «от каких бы то ни было причин, вдруг, по какому там ни есть случаю, вышел в отставку и таким образом остался бы без всяких доходов?». Сделав себе такой важный вопрос, господин Голядкин серьезно задумался. Заметим здесь, кстати, одну маленькую особенность господина Голядкина. Дело в том, что он очень любил иногда делать некоторые романические предположения относительно себя самого; любил пожаловать себя подчас в герои самого затейливого романа, мысленно запутать себя в разные интриги и затруднения и, наконец, вывести себя из всех неприятностей с честию, уничтожая все препятствия, побеждая затруднения и великодушно прощая врагам своим» (1, 335). Эту характеристику героя Достоевскому пришлось снять в окончательной редакции повести5, но «маленькая особенность господина Голядкина» проявилась в пародийной романической ситуации повести, когда враги героя послали ему подложное письмо от имени Клары Олсуфьевны, в котором та якобы умоляла господина Голядкина похитить ее из родительского дома. И здесь законы жанра фатально действуют на сознание героя, но героя не романа, а повести. Покорный просьбе «Клары Олсуфьевны», он выбирает себе укромное место во дворе дома, решив, что «должно же было ждать условного знака от Клары Олсуфьевны, потому что непременно должен же был существовать какой-нибудь этакой знак условный. Так всегда делалось, и, „дескать, не нами началось, не нами и кончится". Господин Голядкин тут же, кстати, мимоходом припомнил какой-то роман, уже давно им прочитанный, где героиня подала условный знак Альфреду совершенно в подобном же обстоятельстве, привязав к окну розовую ленточку. Но розовая ленточка теперь, ночью, и при санкт-петербургском климате, известном своею сыростью и ненадежностью, в дело идти не могла и, одним словом, была совсем невозможна. „Нет, тут не до шелковых лестниц, — подумал герой наш, — а я лучше здесь так себе, укромно и втихомолочку... я лучше вот, например, здесь стану", — и выбрал местечко на дворе, против самых окон, около кучи складенных дров» (1, 219). Смирившись в конце концов со своею участью и с необходимостью похитить Клару Олсуфьевну, господин Голядкин «думал сквозь слезы»: «А то что тут? во-первых, красавица вы моя, милостивая моя государыня, вас не пустят, а пустят за вами погоню, и потом под сюркуп, в монастырь. Тогда что, сударыня вы моя? тогда мне-то что делать прикажете? прикажите мне, сударыня вы моя, следуя некоторым глупым романам, на ближний холм приходить и таять в слезах, смотря на хладные стены вашего заключения, и наконец умереть, следуя привычке некоторых скверных немецких поэтов и романистов, так ли, сударыня?» (1, 221). На роль героя «романа» господин Голядкин не претендует.

В сентиментальном романе «Белые ночи» мечтатель творит из своих впечатлений «целые романы» (2, 107), но в нечаянной встрече с плачущей девушкой он страшится жанровых стереотипов: «Я воротился, шагнул к ней и непременно бы произнес: „Сударыня!" — если б только я не знал, что это восклицание уже тысячу раз произносилось во всех русских великосветских романах. Это одно и остановило меня. Но покамест я приискивал слово, девушка очнулась, оглянулась, спохватилась, потупилась и скользнула мимо меня по набережной» (2, 106). Тем не менее «роман» вторгается в их отношения. Назначив на завтра свидание, девушка обещает что-то рассказать мечтателю, но только завтра: «Пусть это будет покамест тайной. Тем лучше для вас; хоть издали будет на роман похоже. Может быть, я вам завтра же скажу, а может быть, нет... Я еще с вами наперед поговорю, мы познакомимся лучше...» (2, 109).

Романизация жизни — одна из черт самосознания Неточки Незвановой, слишком рано потерявшей семью: «Жизнь моя в чужой семье слишком сильно отражалась в первых впечатлениях моего сердца, и потому чувство семейственности, так опоэтизированное в романах Вальтер Скотта, чувство, во имя которого создались они, чувство, доведенное до высочайшего исторического значения, представленное как условие сохранения всего человечества, проведенное во всех романах его с такою любовью, слишком сладко, слишком сильно стеснилось в мое сердце на отклик моих же воспоминаний, моих же сетований» (2, 450 — 451). Эта глубокая характеристика романов Вальтера Скотта была лишь в журнальном варианте «Неточки Незвановой», но романическое воображение — эта черта характера героини осталась без пересмотра. Свое пристрастие к романам, счастье вычитать свою будущность «сначала из книг, пережить в мечтах, в надеждах, в страстных порывах, в сладостном томлении юного духа» Неточка Незванова объясняет удивительным совпадением интересов романного героя с потребностями действительной жизни человека: «И как не завлечься было мне до забвения настоящего, почти до отчуждения от действительности, когда передо мной в каждой книге, прочитанной мною, воплощались законы той же судьбы, тот же дух приключений, который царил над жизнию человека, но истекая из какого-то главного закона жизни человеческой, который был условием спасения, охранения и счастия. Этот-то закон, подозреваемый мною, я и старалась угадать всеми силами, всеми своими инстинктами, возбужденными во мне почти каким-то чувством самосохранения» (2, 234). Роман для Неточки значил больше, чем искусство, — это сама жизнь: можно прочесть книгу судьбы по любимым романам, по ним угадать совпадения в своей судьбе с судьбой романного героя. Роман учит жить, учит сопрягать законы судьбы с «главным законом жизни человеческой, который был условием спасения, охранения и счастья», учит угадывать этот «главный закон». Роман формирует высшие духовные потребности человека, но формирует уже знакомым образом: «Вообразив себя героиней каждого прочитанного мною романа, я тотчас же помещала возле себя свою подругу-княжну и раздвоивала роман на две части, из которых одна, конечно, была создана мною, хотя я обкрадывала беспощадно моих любимых авторов» (2, 238). Роман становится формой узнавания и познания жизни. Иван Петрович, повествователь и герой «Униженных и оскорбленных», «вздрогнул», когда Нелли приоткрыла тайну своей судьбы: «Завязка целого романа так и блеснула в моем воображении. Эта бедная женщина, умирающая в подвале у гробовщика, сиротка дочь ее, навещавшая изредка дедушку, проклявшего ее мать; обезумевший чудак старик, умирающий в кондитерской после смерти своей собаки!..» (3, 298).

Апология и критика романа становятся одним из аспектов содержания произведений Достоевского. Рассуждения о романе в романах создают зачастую необычный художественный эффект — происходит как бы «снятие» условности изображаемого: роман — одно, а это произведение — совсем другое, это сама жизнь.

Таков содержательный эффект коллизии действительной и романной жизни в «Селе Степанчикове и его обитателях». Повествователь и герой романа получает от дяди письмо, которое озадачило его предложением «как можно скорее жениться на прежней его воспитаннице, дочери одного беднейшего провинциального чиновника, по фамилии Ежевикина, получившей прекрасное образование в одном учебном заведении, в Москве, на счет дяди, и бывшей теперь гувернанткой его детей». Письмо поразило героя «романическою своею стороною» (3, 18 — 19). Приехав же в Степанчиково, он обнаруживает, что «романические и героические мечты», на которые настроился, «совсем вылетели из головы при первом столкновении с действительностью» (3, 40). В «жизни» дело обстоит иначе, чем в «романе». Но может быть и «как в романе»: в «Дядюшкином сне» Зина бросает вызов мордасовским обывателям, своим откровенным признанием пресекая все интриги, и ее поступок повествователь называет «необыкновенно романической или, лучше сказать, героической выходкой» (2, 384). В романе «Подросток» Аркадий Долгорукий рассказал одну из историй жизни Версилова, который до того поверил своей «ненависти» к Катерине Николаевне, «что даже вдруг задумал влюбиться и жениться на ее падчерице, обманутой князем, совершенно уверил себя в своей новой любви и неотразимо влюбил в себя бедную идиотку, доставив ей этою любовью в последние месяцы ее жизни совершенное счастье. Почему он, вместо нее, не вспомнил тогда о маме, все ждавшей его в Кенигсберге, — осталось для меня невыясненным... Напротив, об маме он вдруг и совсем забыл, даже денег не выслал на прожиток, так что спасла ее тогда Татьяна Павловна; и вдруг, однако, поехал к маме „спросить ее позволения" жениться на той девице, под тем предлогом, что „такая невеста — не женщина"» (13, 385). В черновых рукописях было продолжение, в котором подросток оценивал поступок своего отца выразительной художественной синонимией: «все это [старые романы] ужасная бестолковщина» (17, 161). «Старые романы», «ужасная бестолковщина» — варианты выражения одной мысли автора «записок», «юноши».

Аналогично и в романе «Бесы». По собственному признанию, Петр Степанович Верховенский «врет» (10, 179), но врет, иногда сбиваясь на «роман», впрочем, демонстративно порицая этот жанр (для него «роман» — нечто вроде ругательства). Так он сотворил «роман» из петербургских забав Ставрогина, превращая «принца Гарри» в Гамлета, допуская, что из этого «романист от безделья мог бы испечь роман» (10, 148). Эти и другие заботы Петра Степановича не пропали даром, вскоре он сообщает Ставрогину о его репутации в обществе Юлии Михайловны: «Впрочем, вы теперь загадочное и романическое лицо, пуще чем когда-нибудь — чрезвычайно выгодное положение» (10, 179). Характерен отзыв Петра Степановича о «романе» фон Лембке, который тот неосторожно дал ему на отзыв, — это смесь грубой лести и бесцеремонной хулы: «Две ночи сряду не спал по вашей милости <...>» и т. д. Вот для примера фамильярный отзыв о конце «романа»: «Ну, а за конец просто избил бы вас. Ведь вы что проводите? Ведь это то же прежнее обоготворение семейного счастья, приумножения детей, капиталов, стали жить-поживать да добра наживать, помилуйте! Читателя очаруете, потому что даже я оторваться не мог, да ведь тем сквернее. Читатель глуп по-прежнему, следовало бы его умным людям расталкивать, а вы...» (10, 271). И уж совсем не церемонится Петр Степанович в кругу «наших»: «...по-моему, все эти книги, Фурье, Кабеты, все эти „права на работу", шигалевщина — все это вроде романов, которых можно написать сто тысяч. Эстетическое препровождение времени» (10, 313). Им он предлагает свой выбор: «медленный ли путь, состоящий в сочинении социальных романов <...>, или вы держитесь решения скорого, в чем бы оно ни состояло, но которое наконец развяжет руки и даст человечеству на просторе самому социально устроиться, и уже на деле, а не на бумаге?» (10, 315). «Романизация» жизни, политики — не только «мошенничество» Петра Степановича, иллюзии Варвары Петровны, игра Ставрогина, поведение «наших», но и особенность повествовательного стиля самого «хроникера». О собрании у Виргинского сказано, что «в конце концов все собравшиеся подозревали друг друга и один пред другим принимали разные осанки, что и придавало всему собранию весьма сбивчивый и даже отчасти романический вид» (10, 303). Прапорщик Эркель, «тот самый заезжий офицерик, который на вечере у Виргинского просидел все время с карандашом в руках и с записною книжкой пред собою», охарактеризован с этой стороны детально: «Если б он встретился с каким-нибудь преждевременно развращенным монстром и тот под каким-нибудь социально-романическим предлогом подбил его основать разбойничью шайку и для пробы велел убить и ограбить первого встречного мужика, то он непременно бы пошел и послушался» (10, 415). Конечно, последовательная «самокритика» жанра не случайна в «Бесах», в романе-хронике, но это и особенность всех без исключения романов Достоевского. В историко-литературной перспективе это даже признак романа как жанра: «...самокритичность романа — замечательная черта его как становящегося жанра»6.

«Романический» — один из излюбленных эпитетов Достоевского. Все, с чем ни соприкасалось это слово, приобретало особый, более значительный смысл, чем казалось на первый взгляд. И автор, и его герои говорят о «романическом содержании» (6, 16), рассуждают о «романических» лицах и характерах (6, 365; 10, 179; 11, 131; 15, 134, 365, и др.), эпизодах, историях и отношениях (11, 131, 262; 9, 155, Г58) и т. п. «Романическими», по их общему мнению, могут быть «выходка» (2, 384), «мечты» (3, 40), «вид» (10, 303; 16, 175), «предлог» (10, 415), «путаница» и «смерть» (13, 58) и т. д. Достоевский придал эпитету ту же множественность значений, которая свойственна жанру. Смысл эпитета в большинстве случаев контекстуален: как правило, подразумеваются конкретные исторические типы романа. Так, прокурор в «Братьях Карамазовых» назвал «романическим» характер Мити в таком придуманном им обращении госпожи Хохлаковой, предлагавшей герою отправиться на «золотые прииски»: «Там исход вашим бушующим силам, вашему романическому характеру, жаждущему приключений» (15, 134). В подготовительных материалах адвокат более резко, чем в окончательном тексте, отзывался о речи прокурора как о «романе модного писателя»: «Игра художественности, психологии, красноречия» (15, 365). Раскрыта и технология сочинения подобного романа «бойким» писателем: «Создает характер, навязывает ему свои мысли и чувства — выходит складно. А между тем если совсем другое?» (15, 365). В окончательный текст это разоблачение секретов «модных романистов» не вошло, по-видимому, из-за меткой откровенности замечания: не только прокурор, но и сам адвокат творит из судебного дела «роман». Не только концепция этого жанра, но нередко и его поэтика раскрываются в подобных и иронических, и серьезных стилистических «пассажах» Достоевского. Например, в подготовительных материалах к роману «Бесы». Вот как Достоевский сформулировал задачу создания «романического» сюжета уже в начале произведения: «Nota bene: подсочинить занимательно, как можно кратце и обильнее происшествиями, начало, где бы все лица были сопоставлены как можно натуральнее и романичнее и наиболее высказались» (11, 81). Или такое задание автора самому себе в процессе уяснения характера Ставрогина: «Таким образом, выходит, что Князь лицо романическое и загадочное: он всех посещает, всех выслушивает — чтоб еще больше утвердиться самому. Но это неизвестно читателю до самой развязки» (11, 131). Специальным знаком «NB» выделено замечание о необходимости введения в судьбу Ставрогина «романического эпизода» с воспитанницей: «Романический эпизод необходим. Любовь их будет состоять в том, что Воспитанница то будет думать, что он ее любит, то нет. Колебание, и в этом сладость романа» (11, 131). Конечно, создание романа — процесс сложный и длительный, поэтика каждого произведения в конечном счете индивидуальна, но именно таковы наиболее существенные аспекты романной поэтики Достоевского: романическая трактовка сюжета (многоплановый и таинственный), романическая трактовка характера («загадочное лицо»), обязательна любовная история в романе (у Достоевского нет романов без любовных историй — в повести они не обязательны). Но об этих чертах романического мышления писателя — речь впереди.