Авторы: 159 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  184 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПРИЛОЖЕНИЕ:

 

«Жизнетворчество» Л. Н. Вилькиной.  Письма Л. Н. Вилькиной  к  К. А.Сомову

 

       Л. Вилькина  –  не создала ничего значительного в своей поэзии и прозе, главное ее достижение – хорошие переводы М. Метерлинка (совместно с Н. Минским), переиздаваемые и по сей день.1 О жизни и творчестве Л. Вилькиной современный читатель и исследователь узнал благодаря публикации к ней писем В.Брюсова.2 Сравнительно недавно напечатаны письма Д. Мережковского к Л. Вилькиной3, но пока еще не опубликовано ее собственное эпистолярное наследие4.

       Л. Вилькина – фигура всецело приналежащая эпохе декаданса/символизма, и колорит этой эпохи отражается во всех подробностях в материалах личных, не предназначавшихся для печати. Она разыгрывала модные символистские сценарии в своем салоне на Английской набережной, где она выбрала для себя роль соблазнительницы и женщины-девочки,  живущей по законам искусства.5 Внешность у нее была чрезвычайно выигрышная для этой роли – стройная, худенькая, в духе модных картинок женских журналов начала века и к тому же – болезненная6 (быть здоровой, крепкой и цветущей было совершенно «не уместно» в декадентских салонах).

      Л. Вилькина не без успеха манипулировала окружающими с помощью своей привлекательности, а до того, как занялась вплотную литературной работой, пробовала играть на сцене (из писем З.А. Венгеровой): «Сюда [в СПб.] приехала Белла Вилькина из Москвы, гда она готовится в Сары Бернар. Она удивительно красива, и счастлива сознанием своего влияния на людей.» 28.12.1892г.; «Вчера вечером была в театре смотреть Madame Sans-Gene по-русски. Интерес заключался в том, чтобы посмотреть, как выглядит со сцены Бэла; именно выглядит, потому что она на выходных ролях. Но костюмы прачки и субретки ей очень к лицу, и она положительно очень хороша и эффектна.» 29.12.1894.7  

       Ее игра в декаданс была лишена той силы чувств и таланта, которой отличалась З. Гиппиус, стремившаяся создать и воплотить особую форму отношений между творческими личностями, где все земное было отринуто.8 Хотя Вилькина очень не любила З. Гиппиус9 (это чувство было взаимным – З. Гиппиус не могла быть совершенно равнодушной к увлечениям своего мужа10), – но в своей манере «жизнетворчества», а отчасти и в стихах, Л. Вилькина вольно или невольно подражала «прекрасной Зинаиде».11

       Л. Вилькина в своей жизни, по крайней мере, два раза попадала в весьма щекотливые обстоятельства, и каждый раз она старалась быть сторонницей «прогрессивных» вглядов модернисткой среды.

       У нее, как и у З. Гиппиус, (а также Вяч. Иванова и Л. Зиновьевой-Аннибал)  был свой опыт тройственного союза: Л. Вилькина согласилась на переезд в 1904 г. в их квартиру с Н. Минским З. Венгеровой и на существование некоторое время menage a troi – этот союз не был отмечен особыми  духовными исканиями, подобно тому, как это наблюдалось у З. Гиппиус – Д. Мережковского – Д. Философова, где З. Гиппиус задавала тон.12 Родными З. Венгеровой и Л. Вилькиной это совместное проживание было воспринято как скандал13. Инициатором переезда являлась З. Венгерова, преданно любившая Н. Минского всю свою жизнь (она стала его женой в 1925 году – Л. Вилькина скончалась в 1920).14 Как пишет Р. Нежински, Л. Вилькина не была лишена чувства ревности, несмотря на все свое желание быть и/или казаться современной.15 То, что этот союз был лишен внутренней духовной основы, единства – пусть и сложного, как это было у З. Гиппиус,  Д. Мережковского и Д. Философова, свидетельсвуют высказывания З. Венгеровой, которая отзывалась о Л. Вилькиной весьма противоречиво – с жалостью, презрением, иногда – с одобрением, но чаще – негативно: «Она очень больная женщина, сидит взаперти, занимается, пытается писать – по душе своей очень любящая и сосредоточенная натура, с сильными страстями, принимает жизнь всерьез, страдает, любит, ревнует – в общем симпатичная и жалкая женщина, особенно теперь с ее болезнями.» 12.1.1897.; «Белла будет очень польщена твоим приездом. Она теперь в авантаже – за ней ужасно ухаживают, пишут красками, рисуют, лепят. Бальмонт влюбился в нее,  считает ее самой красивой женщиной вообще, пишет стихи и так далее.» 27 декабря <1898>»; «Ты в дружбе даже – с “Людмилой Минской”, что, я думаю, несовместимо с дружбой со мной.» 15 октября <1900>г.; «Белла утончается, превращаясь в запятую, занята “культом своей красоты” и приискиванием поклонников.<...> Она, кажется, навсегда застынет на искании счастья в “ухаживаниях”, чтобы не менялось вокруг нее. Мертвый и бесплодный человек, и каждый раз, когда я вижу ее и пытаюсь с ней говорить <...> мне страшно за ее душу.» 22 ноября <1901>г.; «<...> Бела М. пишет стихи, флиртует и “торчит в красоте”». 20 февраля <1904> г.16

       Переезд З. Венгеровой на Английскую набережную диктовался прежде всего стремлением быть ближе к любимому человеку, Л. Вилькина приняла эту ситуацию – единственным мотивом ее поведения могло быть только желание строить свою жизнь по моделям, созданными в среде символизма. 

        Еще одним важным – и экстравагантным событием в жизни писательницы был роман (?) с К.Сомовым.17 Ни в дневниках, ни письмах самого К. Сомова (изданных, правда, с громадными купюрами)18, ни в воспоминаниях А. Бенуа19, бывшего долголетним его другом, Л. Вилькина нигде не упоминается. Первое краткое упоминание в научной литературе о своеобразных отношениях художника и писательницы можно найти в монографии Н.А. Богомолова о М. Кузмине.20 Дело в том, что к тому времени (1907г.- 1908 г.), когда у К. Сомова и Л. Вилькиной складываются романтические отношения (по-видимому, по инициативе последней), художник женщинами интересовался лишь с точки зрения сугубо эстетической и общался с кругом деятелей культуры, демонстрировавших свою приверженность традиции платонической любви (в первоначальном значении этого слова), – в круг этот  входили М. Кузмин, В. Нувель, Вяч. Иванов21 и др. В эти годы Вяч. Иванов и общавшийся с ним тогда Н. Бердяев (впрочем, как и Мережковские – но у них была своя специфика22) много внимания уделяли теории и практике любви, «рождающей в Красоте», и «преодолению» пола23. Главным в этих новых отношениях было не деторождение и не экономическая необходимость семьи, а мистическое слияние женского и мужского начал, когда преодолевалась ограниченность каждого из полов и религиозной целью брака являлось уподобление Христу как сакральному андрогину с его истинным знанием о мире.24

     И Мережковские, и Ивановы по-своему шли к этим высотам25, что касается Л. Вилькиной, – она не писала теоретических статей на подобные темы, но также хотела «приобщиться тайн». Ее письма к К. Сомову свидетельствуют не только о ее влюбленности (вполне возможно и  искренней), но и о желании выстроить отношения в духе мэтров символизма (особые отношения, где бы пол не имел значения). Вот характерные цитаты из писем Л. Вилькиной к К. Сомову, иллюстрирующие модные в то время теории «любви и пола»:

                                                                                           СПб. <5.6.1908>

«<...>Люблю вас всем своим разумом и всем телом – с обладанием, без обладания – это совершенно безразлично.»

                                                                                 Париж, <10.08.1908>

«<...> О моей женской природе (и ее эфемерных требованиях) – забудьте. Ведь Нежность не есть требования пола? Вот только ее я вам отдаю.<...>»26

        Этот нестандартный роман был затеян, вероятно, ею вполне намеренно, хотя нельзя исключить и значение обаяния К. Сомова в то время, о котором писал и восторженный И. Гюнтер, и ироничный В. Брюсов, – каждый по-своему: «Элегантный остроумный Сомов был незаурядной личностью. Среднего роста, не без изысканности, с добрым и теплым взглядом, тонкими пальцами, умным и насмешливым ртом ...»; «Сомов – милый мальчик, но очень милый. Глазки ясненькие, губки розовые, говорит тихо, улыбается. Ему бы жить в 30-х годах, и героини Пушкина сходили бы по нем с  ума.»27

       А. Бенуа, хорошо знавший его, отмечал, что: «Он <Сомов >вообще обладал склонностью дружить с дамами, а дамы, что называется, льнули к нему, охотно делая его своим конфидентом.»28

       Л. Вилькина в очередной раз (в ее «списке» уже значились К. Бальмонт, В. Брюсов, Д. Мережковский, В. Розанов, – из менее известных – С. Рафалович) развивала роман с человеком искусства,  ей хотелось почувствовать себя очередным воплощением Музы, а кроме того, такие нетрадиционные отношения манили новизной любовной игры. Правда, побыть Музой на сей раз ей не удалось, портретов и посвящений не было, и даже – в одном из писем она выражает обиду, что К. Сомов подарил свой рисунок В. Ландовской29, – Л. Вилькина от него таких подарков не получала. Так как К. Сомов не слишком много внимания уделял Л. Вилькиной, встречаясь с любовниками и друзьями, то у нее были вполне основательные причины для ревности и страданий – и для острых ощущений в духе fin-de-siecle.

       В это же время (1906г. – 1907 г.) Л. Вилькина устраивает вечеринки со своими тетками – З. и И. Венгеровым, М. Кузминым, В. Нувелем, К. Сомовым30, которые М. Кузмин шутя именовал «ойгиями»31,  – здесь явно просматривается соответствие между такого рода сборищами (эмансипированные дамы и мужчины-гомосексуалисты, объединенные общими интересами по отношению к искусству) на Английской набережной и – на Башне у Вяч. Иванова – этакий вторичный вариант Гафиза32. Как мы видим, Л. Вилькина была склонна проигрывать чужие сценарии. Ее письма к К. Сомову – прежде всего документ эпохи, этим и интересны, так как нельзя сказать, что писательница отличалась особым изяществом стиля или глубиной мысли. Судя по этим письмам и по отрывочным более ранним публикациям, образ жизни Л. Вилькиной был типичным для представительницы символистской богемы – это вечерний (и ночной) образ жизни с обязательным посещением  театров, ресторанов (чаще всего в ее письмах упоминается «Вена»), лекций на животрепещущие темы, литературных вечеров33. Мелькают модные в то время имена в литературе и  живописи – как современной, так и прошлого времени (Ведекинд34,Фрагонар35). Конечно, Л. Вилькина была довольно обеспечена, чтобы вести такой образ жизни и много времени проводить за границей (Бельгия, Швейцария, Франция, Испания), что отчасти было необходимо ей по причине слабого здоровья, а отчасти –  объяснялось семейными бстоятельствами (с 1905 – по 1913 год Н. Минский был вынужден эмигрировать из-за преследований по политическим мотивам, после царской амнистии ненадолго приехал в Россию, но в 1914 г. покидает ее навсегда). Л. Вилькина выехала за границу к мужу спустя некоторое время после его отъезда36 затем одна периодически наезжала в Санкт-Петербург. Но уже со второй половины 1908 г. ее письма к К. Сомову приходят только из Парижа. Последнее ее письмо к нему датировано 30.6.1910г.

       Л. Вилькина публиковалась в периодических изданиях, начиная со второй половины с 1890-х гг., в 1906 г. издала сборник сонетов и рассказов «Мой сад», но в культурных кругах была известна прежде всего как хозяйка салона, художественное ее творчество всерьез не принималось (были редкие исключения, но, по-видимому, хвалившим ее мешала быть объективными «повязка Купидона»).37 

        Стихи Л. Вилькиной 1910-х – 1920-го гг. (в то время, когда она фактически жила в эмиграции и – вплоть до конца жизни) появлялись в отдельных изданиях, – по этим текстам трудно судить о какой-либо эволюции, разве что иногда прослеживаются попытки поэтессы писать в духе эго-футуризма (стремление передать динамизм городской жизни, игра иноязычными словами):   

 

Площадь Пигаль

На тротуарах шум и гам

Бежит, ступая по ногам,

Лакей, держа поднос.

Зажглися крылья мельницы

И ищет сопостельницы

Приезжий бритт иль росс.

В стаканах, в рюмках без числа

Блестит за гранями стекла

Аперитивов яд.

В каморках девы радости

Готовят маску младости

И чинят свой наряд.

Сверкнули буквы высоко:

"Ла-Мор", "Аббей", и "Монико",

К соблазну парижан.

Мычат отто просторные,

Кричат камло проворные:

"Ля-прэсс", "Этрасинжан"...38

 

       По существу, ее роль дамы-декадентки была единственной, ей доступной для исполнения, и сыграна она была в петербургских декорациях – в эмиграции было уже не то окружение, не та атмосфера. Более позднее творчество Л. Вилькиной уже ничего не меняет в ее сложившимся облике, и в истории литературы она останется фигурой всецело принадлежащей рубежу веков. «Творимая легенда» Л. Вилькиной создавалась в русле символизма (как раннего, так и позднего) и особенных изменений не претерпела. Такова уж специфика явлений культуры второго ряда – они довольно устойчивы и имеют тенденцию не к трансформации, а к самотиражированию.

 

Письма Л.Н. Вилькиной к К.А. Сомову

 

       Письма публикуются выборочно. Из 41-го письма (часть из которых короткие записки, есть открытки, одна телеграмма) здесь представлены 14. Все письма Л. Вилькиной не датированы. Даты указываются по почтовым штемпелям на конвертах (если конверт не сохранился или штемпель не читается, дата указывается предположительно, по содержанию). Часть писем – без штемпелей, т.к. отправлялись, видимо,  с посыльным (в СПб.).  Письма публикуются в соответствии с правилами современной орфографии и пунктуации, кроме тех случаев, когда авторское написание имеет принципиальное значение.

 

                                  <СПб.> <1907>

Будет или не будет собрание в Университете39 – все же зайдите ко мне, хотя бы на минуту <подчеркн.> Хорошо? Ответьте, придете ли и когда.

                     Л.

 

РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л. 4.

Конверт без штемпеля.

____________________________________________________________________

 

                                <CПб.>  <1907>   

Четверг

Почему вы не пришли, не приходите сегодня, как это было нами решено. Я не упрекаю, но мне больно. Когда вы долго –  долго будете без меня, вы можете забыть меня настоящую, близкую, и опять в вас останется одно холодное и чужое представление обо мне. И кто (он, она?..) задержал вас? Или просто я «надоела» вам? Мне грустно – напишите несколько слов.

Людмила

Англ. наб. 62

 

РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л. 8.

Письмо-секретка без штемпеля.

 

                                 <СПб.> <1907>

 

О визите  вам должна <подчеркн.> была сказать. Думаю о вас (все-таки) с величайшей нежностью. Нет, тут более чем накожное. Мне отрадно вглядываться в ваши глаза – мой друг – моя любовь – источник мук40 ... Как вы чувствуете: люблю я вас немного?..

До свидания

Не забывайте

          Ваша Бэла

 

И еще просьба: милый друг, перестань...те сплетничать обо мне – вашим соразвратникам.41

 

РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л. 9.

Конверт без штемпеля. Адрес на конверте не указан, только

адресат: «Кон-ну Анд-чу Сомову».

 

                               <СПб.>   <1907>

Ах, лакомка, всегда вы выберете превкусные конфеты! Милый, а вас я долго не увижу? Кто принес конфеты? Если вы сами – я плачу, что не была дома.      Массажистка задержала. Не можете забежать днем? Я буду до 4-х дома. А что с вечерним кутежом42? Не будет? Впрочем, меня привлекает это только потому, что проведу с вами вечер. До свидания милый ... мой

                           Бэла.

 

РО ГРМ. Ф.133. Ед. хр. 216. Л. 15, 16, 17.

Письмо-секретка, без следов заклейки, без штемпеля.

 

                                   <СПб.>  <1907>

 

Милый Константин Андреевич, вот вы сидите в своем длинном черном сертуке* – с лупой или без лупы, работаете и думать забыли  обо мне. Ну, а я ...    Не сердитесь за приставанье и отклоните, если не во время. Где вы сегодня, так около 10 1/2 вечера?    Хотите меньше обедать, <нрзб.> лучше поужинать? Если кроме меня хотите других – созовите. Дайте знать Платеру43, Баксту, Кузьмину** и т.д. – пусть придут туда же. Согласна на какие угодно компромиссы. Но ответьте. А если нельзя, то нельзя.

Костя Сомов, нежный мой, до свидания.

                   Людмила.

 

Да, еще: ужин, конечно, (и отныне, и вовеки) товарищеский, т.е. я плачу за себя. Это вообще правило. Иначе стеснительно.

 

РО ГРМ. Ф.133. Ед. хр. 216. Л. 18, 19, 20.

Письмо-секретка, без следов заклейки, без штемпеля.

* – так в оригинале.

** – так в оригинале.

____________________________________________________________________

                              

                               <СПб.> <1907>

Субботу*

Милый друг,

как здоровье? И еще ... как это, по-вашему: за все это время вы ни разу не думали обо мне – с нежностью? Ответьте правдой. Я ведь храбрая и жизнь принимаю не как «плакса». Но надо же мне хоть сколько-нибудь вас понять. <зачеркн.> Хотела «пофилософствовать», да знаю – ни к чему. Ну, ладно. Целую ваши побледневшие губы и прошу это письмо не оставлять на письменном столе и во всяком случае не показывать ни Кузмину, ни его хлыщу-любовнику44, ни Нувелю.

                               Бэла.

Ответьте вскорости <нрзб.>

[Приписка на полях, сверху, наискось:]

Хотела послать цветы, да дорого, а я теперь в периоде безденежья. За эти 6 недель прожила баснословную сумму.

 

РО ГРМ. Ф.133. Ед. хр. 216. Л. 31.

Листок линованной бумаги, конверта нет.

* – так в оригинале.

 

                               <СПб.> <27.V. 1907?>

 

Без вины виновата вернулась домой час ночи. Зина45 уверила, что понедельник не приедете, чуть не сошла с ума от отчаяния,  ждала субботу воскресенье, даже заказала обед. Умоляю, не казните* очень прошу приезжайте завтра или

послезавтра

                          Ваша Бэла

 

РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л.35.

Телеграмма (простой карандаш). Отправлена из Санкт-Петербурга в Мартышкино (дача Сомовых под Ораниенбаумом).

 

* «умоляю не казните» – вставлено поверх строки.

 

                                <СПб.> <1907>                                

 

Ради Христа, простите за такую мещанскую бумагу46. Другой нет. Не поняла, зачем была ваша последняя фраза. Чтобы я не подумала, что вы меня немного любите? Чтобы я не умерла от счастья или не заснула с этой мыслью. Не бойтесь, вы так мало меня знаете, что не можете любить. За веселость, куртизанство, легкость – не любят, а жалеют. Как странно, вот пишу так, а внутри чувствую, что все-таки не должна я быть совсем безразлична и, что и для вас я – среди толпы чужих – роднее. Ну, так, для глаза, ну хотя – бы когда ваш взор остановится на мне, вы уверены найти у меня выражение нежности. Ведь так? А это много, очень много. Ах, люди друг для друга – <нрзб.> Но милый мой, не обороняйтесь. Я никогда не обвиню вас в том, что вы меня любите, и вам нет надобности нарушать очарования, чтобы доказать, что все «в шутку». Повторяю еще: если есть возможность (каждое слово подчерк) будем избегать наших невинных ласк. Вам все же придется напоминать, что вы представляетесь, а мне – что не надо вас любить.

До свидания – <нрзб.>

Бэла

[Приписка в конце листа «вверх ногами»:] 

Будьте милым, пришлите мне адрес Гофмана47 – я опять забыла, а завтра у  Сологуба не буду и никого  из этого кружка не увижу. А конфеты – только я их и видела! Ах, Костя Сомов, как жизнь бархатна у тебя на коленях!

 

РО ГРМ. Ф.133. Ед.хр. 216. Л.38, 39.

 

На конверте штемпель не читается, год проставлен на письме

архивистами (простой карандаш).

____________________________________________________________________

 

                               <San Sebastien> <10.06.1907?>

 

Вторник

Мой адрес: Espagne

St.Sebastien

Poste-restante

M-m L.Wilenkine

 

[приписка наискось вверх ногами с левом верхнем углу]:

Я не хочу, чтобы мои письма читались кем-нибудь кроме вас.

 

Только что получила карточки и письмо. Портреты чудные. Право, мне стоило больших усилий не коснутся* этих забавно-милых, детски лукавых и несколько капризных губ. Милый, милый, какая волна нежности заливает мое верное сердце. А презабавные усы над верхней губой! И надо всем этим скадка** на лбу – не все значит лукавим. Бывало и мучимся. Ах, Костя Сомов, за что я вас так вижу... и так детски люблю. Думаю я о вас часто, даже, может быть, (с точки зрения приличия) – слишком часто. Не бывает такой встречи, события, мнения, чтобы вы не были названы. И уже мне говорят: ну да, Сомов, тот, конечно, по-вашему ... и т.д. Теперь я стала осторожнее. Нет, все это глупости. А вот, – всерьез. Сомов, милый, бархатный, вы способны на приятное безумие? Ах, знаю, что нет. Слишком вы для этого ... полны и – скупы. Ну, Костя Сомов, один раз в жизни? а? Вот в чем дело: не хотите ли, из Мартышкино в Себастьян? Вы не можете себе представить, как здесь хорошо. Какой воздух, небо, море. А сколько красивых юношей! Друг мой, а как бы я вам не мешала! Как бы ухаживала! Подумайте. На месяц, а? Пораспросите Ал. Н.Бенуа, он знает Испанию48. Это час от Биарица. Я поселила бы вас в недорогом, но хорошем отеле... На месяц. Нельзя? Подумайте об этом и ответьте. Не говорю о том, как бы я вам обрадовалась – прельщаю только морем, испанками и испанцами, каждонедельными боями быков... Не знаю, когда я вернусь в Россию. Одна без мужа боюсь. И – боюсь, что к вам слишком привяжусь. Вы знаете – я не Михаил Алексеевич49, и стрела не так легко вынимается из моего сухощавого тела (сердца). Я еще похудела. Вы довольны? Здесь некоторые (незнакомые) шепчут мне: princesse charmante.

     Хорошо это?

 

Я все бы отдала... чтобы лежать у вас на коленях.

Ну, довольно – вы еще загордитесь!

            Ваша Бэла.

 

РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л. 49, 50.

Письмо написано почтовой бумаге с надписью: Gran Casino De San

Sebastien. Отправлено из Сан-Себастьяна в СПб., переслано в Ораниенбаум (Мартышкино). Конверт при нем (тоже с грифом казино) небрежно разорван.

* – так в оригинале (без мягкого знака).

** – так в оригинале (пропущена буква «л»).

____________________________________________________________________

                                        

                               <Париж> <10.7.1908>

77, rue de Varenne, 10 июня

Милый Костя Сомов,

Простите, что я так скоро напоминаю вам о себе, но для меня вечность промелькнула с тех пор как ваши милые губы коснулись в последний раз моих рук. Когда, прощаясь потом, Кузмин и Гюнтер50 хотели поцеловать эти же руки – я не дала. И долго потом целовала следы ваших губ...

     Не сердитесь. Вы знаете мое упрямство не от меня. Иудейское – от матери. А отец дал мне православное право на безволие. Вот мои извинения.

     Ах, мой милый, я ведь хотела писать о совсем другом, а пишу опять об этом. Но – это: последние тучи... не рассеянной бури. Вот что: вы меня напугали, сказав, что будете в Париже и, м.б., не захотите меня видеть. За что, друг мой? Впрочем, не утверждаю, но если захотите и если вам будет удобнее, чтобы я к вам, а не вы ко мне зашли, то только дайте знать, и я прибегу. Но, м.б., вам будет интересно увидеть монастырь, где мы живем. Это в самом деле очень интересное здание с капеллами, кельями и длинными стеклянными корридорами. Моя келья с высоким окном, выходящим на далекое от меня небо, все переполнена думами о вас, а на гладкой крашеной стене – ваш портрет. Ах, Костя Сомов, еще раз прошу – простите мою назойливость. И если возможно (хотя знаю, что это невозможно) совсем изредка – вспомните о моем существовании. Мои письма – рвите – их не будет много – не бойтесь. Разорвите, милый, и прежние, не хочу, чтобы попадали слова, исшедшие из глубокой глубины, – на глаза Валей51 и других. И верьте, что моя преданность равняется моей нежности и любви.

 

                                  Ваша Бэла.

 

РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л. 60-65.

Письмо-секретка. Отправлено из Парижа в Мартышкино.

____________________________________________________________________

 

                               <СПб.> <5.6.1908>

 

Четверг

Всю ночь проплакала. Ясно представляла, как ваши милые губы, одно прикосновение которых заставляет меня дрожать, – прикасались к грубому чужому телу. Милый мой, я не только не могу на вас сердиться, но я напротив, прошу у вас искреннее прощение за то, что не была достаточно для вас красива, желанна. Мы любим и не любим независимо от нас самих и не мне вас упрекать в том, что прикосновение вашей руки доставляет мне столько счастья, а мой рука не дает вам никакого удовольствия. Друг мой, так не сердитесь на меня за это. И потом, вот еще: не советуйте мне вас «разлюбить». Не полюбить – еще немного зависит от нас. Но «разлюбить» абсолютно не в наших силах. Я люблю вас еще с прошлого года, я мечтала о вас в каждый миг за границей, я жила с вечной мыслью о вас – я потому отдалась вам. Мне казалось, что вы немного любите меня. А вы хотели просто «поиграть» что ли. Не упрекаю вас, честное слово. Вы в полном праве. И ничего не хочу и не прошу. Но вот одно: я ваша не только телом, но всем существом. Моя мысль о вас (настоящем, жалком, гордом и беспомощном) до того нежна, любяща, что мне просто смешно, когда ты говоришь, чтобы я стала тебе чужой. Мой дорогой, единственный любовник, ведь то, что было, ты отрицать не будешь? И не выдашь нашу тайну Валям и Потемкиным52? Вот единственно о чем я имею право просить. А не нравлюсь я тебе – моя вина. Прости, если можешь. Ласки свои навязывать не стану. Еще просьба, если приедете в Пет. до моего отъезда (10го), то давайте обедать не у Зины, и не с Зиной. Пойдем после обеда в каком-нибудь скромном ресторане – куда-нибудь или ко мне. Или же пообедаем у Зины и уйдем. Да? Когда приедете – или дайте знать посыльным, или зайдите, или, если зайдете и не застанете, оставьте записку, что придете обедать к Зине или куда. Но у вас нет ко мне нехорошего чувства? Убейте, не могла бы сказать, как вы ко мне относитесь. Но это не меняет моего отношения. Люблю вас всем своим разумом и всем телом – с обладанием, без обладания – это совершенно безразлично. И безгранично благодарна за ту ласковость, которая, как теперь оказалось, вам стоила усилий. Прости – еще раз прошу. Я была искренна и верила в правду твою. Не осуди. И не бойся – навязчивой я не буду.                             Твоя Б.

 

РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л. 73-78.

Письмо-секретка. Отправлено из СПб. в Мартышкино.

____________________________________________________________________

 

                               <Париж> <17.10.1908>

 

Простите за еще одно обращение к вам – в самом деле, последнее. У меня желание, которое, б.м., вы не откажете мне исполнить: разорвите мои письма! Не то чтобы я изменилась, но мне больно думать, что когда ваши милые небольшие, столь карие (при светлых волосах!) глаза будут пробегать строчки написанные от глубоко нежного чувства – в них загорится тот мелкий мною нелюбимый огонек... Разорвите, прошу.

                                     Бэла.

Не без последнего упрека:

а Ванде-то Ландовской53 вы подарили рисунок на память. И даже предоставили ей на выбор. Это переполнило мою чашу. Огорчило до глубины души. Ну, все равно...

 

РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л.88.

Письмо отправлено из Парижа в СПб.

 

________________________________________________________________

 

                                         <Париж> <1908>

Костя, солнце мое, все хочу, чтобы вы совсем забыли обо мне и потому пишу. Желаю весело встретить Новый год – окруженным прелестными эфебами.- Обо мне вспомните среди счастья вашей жизни. А я думаю о вас с глубокой нежность.

              Бэла.

 

РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л. 92,93.

Письмо отправлено из Парижа в СПб. Французская марка срезана

вместе со штемпелем. Санкт-Петербургский штемпель «22.12.1908».

____________________________________________________________________

                               <Париж> <30.6.1910>

 

32, rue George-Land

 

Сегодня приехала в Париж Венгерова и, между прочим, рассказывала и о вас – все что знает, что слышала. Так мало! И я опять почувствовала остроту моей нежности к вам... О, как хорошо было с вами, мой единственный – хотя и «полу»- любовник... Простите за эту сентиментальную записку издалека. Я вас никогда не забываю – не потому что ваш портрет висит у меня в спальне и не потому, что у меня не было других любовников. Нет, я так вся, до глубины души и тела – глубиной души и тела «чувствую» вас. Знаю ваши новые привязанности. Не ревную. Желаю от всего сердца счастья и радости. Знаю тоже, что вы и не счастливы, и не радостны. Простите, что еще раз напомнила о себе. Вы, б.м., и забыли, кто такая Людмила.

 

Письмо отправлено из Парижа в СПб.

РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л. 99, 100.