Авторы: 159 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  184 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

4

 

Стиховая форма давала себя чувствовать в колебаниях между поэмой и романом, песнью и главой. Но в стихотворном тексте Пушкин именно поэтому подчеркивал роман *, который, совмещаясь со стихом (и смещаясь таким образом), становился особо ощутимым:

 

Впервые именем таким

Страницы нежные романа

Мы своевольно освятим (II, 24).

 

С героем моего романа

 

<...> Позвольте познакомить вас (I, 2).

Покаместь моего романа

Я кончил первую главу (I, 60).

 

В начале моего романа

(Смотрите первую тетрадь) (V, 40).

 

Роман этот сплошь литературен; герои и героини являются на фоне старых романов как бы пародическими тенями; «Онегин» как бы воображаемый роман: Онегин вообразил себя Гарольдом, Татьяна — целой галереей героинь, мать — также. Вне их — штампы (Ольга), тоже с подчеркнутой литературностью. Онегин:

 

Как Child-Harold, угрюмый, томный

В гостиных появлялся он (I, 38).

 

Онегин жил анахоретом

<…>

Певцу Гюльнары подражая,

Сей Геллеспонт переплывал,

Потом свой кофе выпивал (IV, 36, 37).

 

Ольга:

 

Всегда скромна, всегда послушна,

Всегда как утро весела,

Как жизнь поэта простодушна,

Как поцалуй любви мила,

Глаза как небо голубые,

Улыбка, локоны льняные,

Движенья, голос, легкой стан,

Все в Ольге... но любой роман

Возьмите и найдете верно

Ее портрет: он очень мил,

Я прежде сам его любил,

Но надоел он мне безмерно (II, 23)

 

Татьяна:

 

Ей рано нравились романы;

Они ей заменяли все (II, 29).

 

Воображаясь героиней

Своих возлюбленных творцов,

Кларисой, Юлией, Дельфиной (III, 10).

 

Мать:

 

Она любила Ричардсона

<…>

Сей Грандисон был славный франт (II, 30).

 

(Следует при этом отметить близкое родство первоначального очерка Татьяны, влюбленной в Ричардсона, с очерком ее матери.)

 

Подчеркнуты пародически все штампы романа:

 

Господский дом уединенный,

Горой от ветров огражденный,

Стоял над речкою. <...>

Огромный, запущенный сад,

Приют задумчивых дриад (7/, I).

 

Почтенный замок был построен,

Как замки строиться должны (77, 2).

 

И тут же, в следующей строфе, пародическая противоположность:

 

Он в том покое поселился,

Где деревенский старожил

Лет сорок с клюшницей бранился,

В окно смотрел и мух давил (II, 3).

 

Один среди своих владений

<...>

В своей глуши мудрец пустынный

<...>

И раб судьбу благословил (II, 4).

 

Везде, везде перед тобой-

Твой искуситель роковой (III, 15).

 

Блистая взорами, Евгений

Стоит подобно грозной тени,

И как огнем обожжена

Остановилася она (III, 41).

 

Быть может, чувствий пыл старинный

Им на минуту овладел (IV, 11).

 

И пилигримке молодой

Пора, давно пора домой. <...>

Но прежде просит позволенья

Пустынный замок навещать (VII, 20).

 

В возок боярский их впрягают (VII, 32).

 

Стремится к жизни полевой,

В деревню, к бедным поселянам (VII,53).

 

Она его не будет видеть;

Она должна в нем ненавидеть

Убийцу брата своего (VII, 14).

 

(Последние два примера даны в мотивировке героини, сквозь ее призму.)

Этот план высокого романа сочетается с планом романа бытового, который дают разговоры и повествовательные приемы. Вопрос о прозаической подпочве эпоса, о том прозаическом плане, на котором развивалась поэма, вставал не раз перед Пушкиным. Он писал по поводу «Кавказского пленника»: «Описание нравов черкесских, самое сносное место во всей поэме, не связано ни с каким происшествием и есть не что иное, как географическая статья или отчет путешественника. Характер главного лица (лучше сказать единственного лица), а действующих лиц — всего-то их двое, приличен более роману, нежели поэме <...>». По поводу «Бахчисарайского фонтана» он также писал: «Я суеверно перекладывал в стихи рассказ молодой женщины.

 

Aux douees loix des vers je pliais les accents

De sa bouche aimable et- naive»*.

 

Если вспомнить при этом прозаические планы и программы стихов, станет очевидно, что соотношение прозы и поэзии было для Пушкина обычным **; наличность программ и планов Пушкина доказывает нам, что общий композиционный строй его произведений восходит к плану, прозаической схеме; таким образом, отступления «Евгения Онегина» — несомненно основной композиционный замысел, а не вторичное явление, вызванное стихом *** (недаром один критик назвал их «наростами Стерна»), — но никогда оно не делалось само по себе самостоятельным, ощутимым моментом произведения, всегда оно так и оставалось подпочвой.