Авторы: 159 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  184 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ИДЕАЛЬНЫЕ ЖЕНСКИЕ ХАРАКТЕРЫ ДРЕВНЕЙ РУСИ

 

Впервые: Русский вестник, 1858, окт., т. XVII, кн. 1, с. 417 — 440.

Данное сочинение Буслаева своеобразно включалось в ход полемического обсуждения морального наследия древнерусской жизни. У Буслаева много высказываний и мыслей, бросавших трезвый и нелицеприятный свет на это наследие и, в частности, на положение женщины в русском средневековом обществе. Однако Буслаев знал, как взглянуть на предмет и с других точек зрения, и потому смог увидеть то, что трудно было рассмотреть многим его современникам.

По-видимому, наиболее ценным качеством такого взгляда следует считать умение заметить то позитивное, положительное содержание, которое отстоялось, отложилось, зафиксировалось в традиционных формах культуры. Исследование об идеальных характерах как раз и дает пример такого умения.

Вместе с тем в наследии Буслаева это исследование примечательно еще и потому, что в нем предмет постоянных раздумий ученого получает в своем истолковании особенную и даже личную окраску. Сфера идеальных созданий, идеального и его активных воздействий на народную жизнь занимала ученого всегда. Идеальное понимается им в качестве такой преобразующей силы, которая сотворчески выступает в отечественной истории.

Размышляя над тем, что народ положил себе в образцы и нравственное основание, Буслаев видит, что образцы эти вовсе не ирреальны, не недосягаемы и не бесплотны. Они есть как бы выражение тех действительно бытующих и основополагающих черт, что легко наблюдать в народном характере. Им свойственна гораздо большая укорененность в жизни, чем это обыкновенно признается.

Буслаев не склонен подолгу останавливаться и выяснять, что первоосмысленнее и первоначальное: идеальные ли образцы подвергли в течение столетий многотрудной плодотворной обработке народный характер, или, напротив, народные симпатические черты выявились в этих возвышенных созданиях. Но он улавливает очевидное соответствие и взаимодействие того и другого. Идеал и жизнь идут навстречу друг другу и встречаются здесь. Буслаев знает животворящее влияние идеала, он находит этому подтверждение в действительной жизни. Для него тем проще было сделать это, что он сам вырос под обаянием этих высоких образцов, сам строил по ним собственную жизнь; для него это жизнь, а не пустое.

Примечательно и то, что хотя статья начинается с обозрения женских ликов православного Месяцеслова, Буслаев исследует не церковный календарь, но внутри церковного календаря — живое народное свидетельство об идеале. Он слишком хорошо осведомлен об особенностях этого «свидетельства», которое далеко не во всем согласно с Месяцесловом, которое делает вдруг необъяснимые пропуски и скачки, оставляя без внимания наиболее величавые, наиболее героические, наиболее чтимые фигуры церковного календаря, но которое — столь же вдруг — решительно остановится, чтобы избрать себе в ходатаи, утешители и советчики такое лицо, такое житие и такой образ, перед которым еще в долгом немом раздумье должно постоять рациональное объяснение. Однако выбор этот, несомненно, неслучаен и обосновывается чем-то стойким и жизненно важным для народа. В характере этих предпочтений явственно различимы и слышны токи витальных сил народа.

 

Вместе с тем в написанном есть какое-то внутреннее волнение, которое не позволяет нам сказать, что это всего лишь ученая статья или даже всего лишь размышление, пусть и о таком возвышенном предмете. Буслаев нередко писал взволнованно, но тон этой статьи согрет еще и каким-то сугубо личным чувством.

Конечно, оглядывая этот идеальный пантеон, Буслаев поневоле или преднамеренно вспоминал и живых носителей идеала среди тех лиц, с которыми его сталкивала или благословляла на встречу судьба. И не мог он забыть при этом самых простых русских людей, у кого перенимал и благородство, и достоинство, и иные светлые свойства. И естественно, он должен был особенно пристрастно, особенно напряженно и особенно внимательно обдумывать жизненный подвиг, жизнеслужение своей матери.

Потому-то, когда Буслаев пишет об Ульянии Осорьиной, сквозь эти строки нам отчетливо светит образ его матери, подвижницы, которая с таким редким самоотвержением умела предпочесть чужую заботу своей, прийти на помощь и творить добро, сохраняя при этом не только благородную осанку, но и не умев озлобиться ни в нужде, ни в непонимании, ни в горе; подвижницы, что несет царственную ношу такого бескорыстия легко и просто, как песню поет.

Эти образы — Ульянии и Матери — как бы накладываются один на другой, живут вместе и бросают отсвет друг на друга; высокие заветы не ушли: они по-прежнему в глубине и тайне народной жизни терпеливо и спокойно свершают свой каждодневный святой труд.

О таких людях не пишут историки, занятые воспеванием кровавых подвигов или охулением очередного тирана. И кажется, что они упадают на дно истории, на самое безвестное ее дно, но это не так. Только праведник и держит весь земной свод, только праведниками и жива земля; только они, праведники, «хорошие люди», отпечатлевают на движении жизни светлую волю, сообщая ход и смысл самому ее течению...