Авторы: 159 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  184 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

3.2.2.1. Типы мужских персонажей

В платоноведческой литературе существует общепризнанное деление

персонажей на три основных типа: 1) естественный человек, 2) деятель-

утопист и 3) странник268. В строителях нового мира Счастливой Москвы,

Сарториусе-Самбикине-Божко, как бы вновь воскресают рационально-

волевые герои ранней воронежской прозы, тип деятеля-утописта,

"сокрушителя адова дна". К этому типу принадлежат герои ранних научно-

фантастических рассказов (Маркун из одноименного рассказа, Вогулов из

Сатаны мысли, Чагов из В звездной пустыне, Баклажанов из Приключений

Баклажанова, Матиссен из Эфирного тракта, Крейцкопф из Лунной

бомбы и др.), злые, одинокие гении-преобразователи вселенной, которые

от благих намерений, желая победы над смертью, покушаются на

природные законы и стараются подчинить их человеческому разуму. Их

отличают такие качества, как фанатичность, титанизм и жизнеотрицание;

во имя высокой цели они отказываются от любви к женщине, от семейной

жизни; их мышление строго дедуктивно, прагматично, для них ценно

только то, что служит достижению цели; они материалисты . вместо веры

в Бога они верят только в то, что осязаемо, конкретно, что можно трогать,

ощущать. Их деятельность носит разрушительный и апокалипсический

характер, ведь прежде чем установить новое царство сознания, нужно до

основания уничтожить все старое, "взорвать вселенную в хаос и из хаоса

сотворить иную вселенную . без звезд и солнц, . одно ликующее,

ослепительное всемогущее сознание, освобождающее все формы и

строящее лучшие земли" (Потомки солнца269). Но как показывает судьба

героев Лунной бомбы, Сатаны сознания, Потомков солнца и др., эти

преобразователи-утописты парадоксальным образом несчастны, одиноки;

добившись цели, разрушив все до основания, они сами приходят в ужас от

результатов своей деятельности, от того бездушия, которое царит в

созданном ими мире. И несмотря на то, что они убежденные

материалисты, из их лексикона парадоксальным образом не исчезает слово

правдоискательством, способностью сохранять в себе человеческую душу и надеждой

на воскрешение умерших", что и платоновский Спаситель, но вокруг него нет того

высокого целомудренного ореола, что характеризует, в частности, Сашу Дванова; они .

несколько простоватые "душевные бедняки", которые, однако, стремятся осуществить

программу спасения человечества.

Надо отметить, что за пределами вышеупомянутых типологий остаются

второстепенные и отрицательные персонажи; ни к одному из вышеперечисленных

типов не относятся также герои сатирических произведений конца 1920-х гг., такие,

например, как Петр Евсеевич Веретенников из Государственного жителя или Иван

Федорович Шмаков из Города Градова. В этих произведениях Платонов разрабатывает

новый тип, тип думающего за всех бюрократа ("умник"), который предназначался для

разоблачения не только политической, но и онтологической несостоятельности

советского общества конца 1920-х годов; см. Лангерак 1998: 209.210.

душа: именно душа оказывается главной и исключительной необхо-

димостью человека:

Любовь стала мыслью, и мысль в ненависти и отчаянии

истребила тот мир, где невозможно то, что единственно нужно

человеку . душа другого человека... (Потомки солнца270)

На примере Вогулова из Потомков солнца Платонов показывает, что

первопричиной разрушительной деятельности героев ранних рассказов

Платонова по переустройству вселенной является не их сатаническая

природа, а боль утраты, желание мести и торжества справедливости.

Смерть, царившая в мире и отнявшая возлюбленную Вогулова, становится

первым врагом человека, и именно против нее направлена борьба Вогулова

и многих других демонических героев-преобразователей.

Молодой Платонов описывает героев своих ранних рассказов без

иронии: он сопереживает их дерзанию и переживает вместе с ними их

неудачу. При этом в его ранних рассказах встречается и другой тип

ученого (напр., "Прочный человек" в Рассказе о многих интересных

вещах), который описан чисто "извне", без сочувствия. В более позднем

творчестве тип фантастического утописта-преобразователя трансформи-

руется в тип "рационального практика", инженера-ученого, который лишен

демонических черт, однако также занят проектами перестройки мира, как и

его предшественник в фантастических рассказах воронежского периода.

Таковы герой-рассказчик Родины электричества, Бертранд Берри из

Епифанских шлюзов, Семен Сербинов из Чевенгура, инженер Прушевский

из Котлована, Верьмо из Ювенильного моря и др. Начиная с Ювенильного

моря, этот тип носит откровенно пародийные и гротескные черты, что

свидетельствует об определенной критической оценке деятельности этих

"рациональных практиков" Платоновым. Тем не менее, они не даны

целиком отрицательно, а скорее амбивалентно, что сохраняет за ними

авторское сочувствие.

В Счастливой Москве наиболее яркий продолжатель линии плато-

новских "демонических ученых"271 . молодой хирург Самбикин. Работая

в "Медицинском экспериментальном институте специального назначения"

(ср. "Опытно-исследовательский институт по Индивидуальной антропо-

технике" в рассказе Рассказ о многих интересных вещах 1923 года), он

проводит исследования, цель которых . очистить больной организм от

смертельного гноя, с одной стороны, и обнаружить в умирающем организме некую "младенческую влагу", с помощью которой можно

остановить смерть и даже воскрешать умерших, с другой272. Одержимость

Самбикина наукой, поиски бессмертия, отказ от любви к Москве

Честновой, подчеркнутый материализм его мировосприятия (именно он

обнаруживает, что "душа" . "пустота в кишках"), . все это обнаруживает

родство Самбикина с героями-утопистами ранней прозы. На родословную

указывает и мотив несчастной, неразделенной любви, превращенной

платоновскими учеными в мозговую энергию ("любовь Самбикина к

Москве уже превратилась для него в такую умственную загадку, что

Самбикин всецело принялся за ее решение и забыл в своем сердце

страдальческое чувство" (44)).

К утопическим проектам уничтожения мира ради его тотальной

переделки, часто встречающимся в ранних рассказах, приравнивается

борьба Самбикина с стрептококками: путем аналогии "земной шар" .

"шар на голове мальчика" ("За левым ухом у мальчика, заняв полголовы,

вырос шар, наполненный горячим бурым гноем и кровью" (19)), болезнь

мальчика с опухолью на голове воспринимается как болезнь мира, а

необходимость "искрошить не тольку всю голову больного, но и все его

тело до ногтей на пальцах ног" (20) . как аналогия тотального уничто-

жения старого, "больного" мира во имя рождения нового, "здорового"

мира. Как отмечает Н. Друбек-Майер (1994: 261), благодаря космическим

масштабам деятельности Самбикина он приобретает черты теурга, но так

же в нем можно увидеть и дьявольские, демонические черты. На

дьявольское в Самбикине указывает и гротескная сниженность как его

самого, так и его деятельности: в его портрете подчеркивается

несоразмерность его тела и общая неухоженность внешнего вида273, а его

отношения с пациентами граничат с безумством и сексуальными патологи-

ями274: он целуется и обнимается со своими умирающими больными ("поцеловал ребенка в увядшие губы" (20); "Самбикин в долгом одиночестве

гладил голое тело умершего, как самую священную социалистическую

собственность" (42); "ее обнимал Самбикин и пачкал кровью ее груди, шею

и живот" (43)), мечтает жениться на трупе ("у него прошла мысль о

возможности жениться на этой мертвой . более красивой, верной и

одинокой, чем многие живые" (34)) и хранит дома ампутированную ногу

Москвы Честновой. Тем не менее, граничащая с безумием дьявольская

одержимость Самбикина смягчена его способностью к страданию, глубо-

ким несчастьем из-за безответной любви.

Образы двух других мужских персонажей, инженера-механика

Сарториуса и землеустроителя Божко, продолжают линию трансформи-

рованных в "инженеров-преобразователей" деятелей-утопистов, однако

Сарториус в большей степени наделен чертами платоновских правдо-

искателей-странников275. Подобно своим предшественникам, они тоже

одержимы работой, ради нее отказываются от личной жизни, ведут

аскетичный образ жизни, отвергают любовь (ср. мысли Сарториуса: "Уйди,

оставь меня опять одного, скверная стихия! Я простой инженер и

рационалист, я отвергаю тебя, как женщину и любовь... Лучше я буду

преклоняться перед атомной пылью и перед электроном!" (26)). Профессия

"городского землеустроителя" Божко прямо отсылает к утопической

деятельности его предшественников по устраиванию новой жизни на

земле, а работа машиностроителя-инженера Сарториуса связана с разра-

ботками всевозможных чудо-машин и технических устройств "спасения

человечества" героями ранних рассказов; в романе Счастливая Москва в

качестве такой чудо-машины выступают изобретенные Сарториусом

сверхточные весы, "инструмент чести и справедливости" (31)276. Даже

после перевоплощения Сарториуса в безвестного работника общепита

Груняхина его деятельность по преобразованию жизни и по установлению

в мире справедливости продолжается, правда, в сниженном виде:

<...> он ведал заготовкой порций хлеба к обеду, нормировкой

овощей в котел и рассчитывал мясо, чтобы каждому

досталось по справедливому куску. Ему нравилось кормить

людей, он работал с честью и усердием, кухонные весы

блестели чистотой и точностью, как дизель. (54)

В течение одного месяца он, по указанию начальника орса,

целиком изменил унылое убранство столовой на роскошное и

влекущее. Груняхин заключил на год договор с трестом

зеленого строительства, а также с Мосмебелью и другими

организациями. Он поставил сменные горшки с цветами и

постелил ковровые дорожки; затем усилил циркуляцию воздуха

и сам починил электромотор <...>. На стенах столовой и

сборочного цеха Груняхин повесил крупные картины с

изображением эпизодов древнеисторической жизни: падение

Трои, поход аргонавтов, смерть Александра Македонского, .

и директор завода похвалил его за вкус. (55)

В отличие от Самбикина, Сарториус и Божко лишены гротескного

демонизма Самбикина, по сравнению с ним они человечны и даже

обыденны. Но они все . "заложники жесткой системы дедуктивно-

прагматического мышления", "узники"277 нового мира, его иллюзий и

идей (Корниенко 1991б: 61). Только Сарториус постепенно освобожда-

ется от иллюзий своего мировоззрения: его не удовлетворяет то материа-

листическое и рациональное объяснение бытия, которое предлагает

Самбикин ("причина всей жизни" . "пустота в кишках" (33.34)), он не

разделяет его безграничной веры в возможности человеческого разума, и

в этом он походит на инженера Прушевского из Котлована, тоже

осознавшего ограниченность человеческого сознания: ср. "Инженер

Прушевский уже с двадцати пяти лет почувствовал стеснение своего

сознания и конец дальнейшему понятию жизни, будто темная стена

предстала в упор перед его ощущающим умом" (Платонов 1988а: 123).

Тип естественного человека воссоздается в сниженном образе

вневойсковика Комягина. Инстинктивно-природный "естественный чело-

век", встречающийся во многих произведениях 1920-х гг., не выделяет себя

из окружающей природы, живет "нечаянно", лишен волевого, сознатель-

ного отношения к своему существованию. Невыделенность человеческого

существования из природного бытия оценивается, с одной стороны, как

состояние изначальной гармонии с космосом, к которому потом, после распада единства, платоновские герои будут тщетно стремиться, но, с

другой стороны, отсутствие сознательного момента в существовании таких

людей приводит к тому, что их существование моделируется как

пограничное, граничащее с несуществованием, со смертью (ср. Филат из

Ямской слободы "прожил нечаянно почти тридцать лет", а мальчик в

Чевенгуре просит у матери: "Ты завтра разбуди меня, чтобы я не умер, а то

я забуду и умру"278). Таковыми, лишенными индивидуального начала и

воли к жизни, являются и "прочие" из Чевенгура, землекопы в Котловане и

народ "Джан" в одноименной повести.

Таков и Комягин в Счастливой Москве, живущий один в своей комнате

в "пустом равнодушии", "порожний и спокойный" (34), любящий только

"облака на небе <...>, потому что они его не касались и он им был чужой"

(16). Собственными усилиями он усыпляет свое сознание, глушит в себе

всякую мысль, предаваясь инстинктивной жизни:

Вневойсковик Комягин лежал на железной койке в своей

маленькой комнате. Он тщетно искал в себе какую-нибудь

мысль, чувство или настроение и видел, что ничего в нем нет.

Стараясь о чем-нибудь подумать, он уже вперед не имел

интереса к предмету своего размышления и оставлял поэтому

свое желание мыслить. Если же нечаянно появлялась в его

сознании какая-либо загадка, он все равно не мог ее решить и

она болела в его мозгу до тех пор, пока он ее физически не

уничтожал путем, например, усиленной жизни с женщинами и

долгого сна. Тогда он пробуждался вновь порожним и спокой-

ным, не помня своего внутреннего бедствия. Иногда в нем

начиналось страдание или раздражение, подобно бурьяну в

покинутом месте, но Комягин быстро превращал их в пустое

равнодушие посредством своих мер. (34)

Существование Комягина граничит со смертью, с небытием (ср. "Я ведь

и не живу, я только замешан в жизни <...> мне ничего неохота, я все

забываю, что живу" (35); "Я человек ничто" (36); "жалкий мертвец" (36) и

др.). У Платонова такое пограничное существование моделируется часто и

как существование получеловеческое-полуживотное: человек не просто

произошел от животного, "из червя", но и по мере убывания жизненных

сил и приближения смерти снова превращается в животноподобное

существо279. Подобным образом к животному приравнивается Комягин; ср. высказывание о нем Москвы Честновой: "Ты [Комягин] такой маленький

гад, который живет в своей земляной дырочке" (36), и др.

Следует заметить, что в образе Комягина черты платоновского

"естественного человека" сочетаются с еще одним типом платоновского

творчества, с типом бюрократа из Города Градова, стремящегося к

организации не только человеческого, но и всего природного бытия:

несмотря на то, что Комягин сам уклоняется от учета в советских органах

("на три года пропустил срок своей перерегистрации" (15)), в минуты

внезапной активности он любит "организовать" жизнь других ("пойдет

постоит на трамвайной остановке, поштрафует публику и опять на

квартиру вернется..." (17)), свою собственную ("я решил . как почувствую

естественную погибель, так примусь за все дела и тогда все закончу и

соображу . в какие-нибудь одни сутки, мне больше не надо. Даже в час

можно справиться со всеми житейскими задачами! <...> Можно прожить

попусту лет сорок, а потом сразу как приняться за час до гроба, так все

исполнить в порядочке, зачем родился!.." (47.48)) и даже собственную

смерть ("Я хочу узнать весь маршрут покойника: где брать разрешение для

отрытия могилы, какие нужны факты и документы, как заказывается гроб,

потом транспорт, погребение и чем завершается в итоге баланс жизни: где

и по какой формальности производится окончательное исключение

человека из состава граждан. Мне хочется заранее пройти по всему

маршруту . от жизни до полного забвения, до бесследной ликвидации

любого существа"280 (52)). Как истинный бюрократ он также заявляет:

"Имя . ничто <...>. Важен точный адрес и фамилия, и то мало: надо

обнаженные ноги были покрыты густым пухом, почти шерстью, выросшей от болезней

и бесприютности" (Платонов 1988а: 145); собаку в Мусорном ветре, которая когда-то

была человеком, но которого голодом и нуждой довели до "бессмысленности

животного", или Лихтенберга, который в концлагере превратился в "обезьяну или

прочее какое-нибудь ненужное Германии, научное животное" (Платонов 1995: 384, 391).

С мотивом животноподобных людей тесно связан обратный мотив человекоподобных

животных, часто встречающийся у Платонова: таковы получеловек-полузверь Яким в

Рассказе о многих интересных вещах, колхозные лошади и медведь-молотобоец в

Котловане и др. Как указывает Н. Малыгина (1995б: 28), хлебниковская тема

"прекрасных возможностей", погибающих в зверях, или мотив пробуждения сознания у

животных в творчестве Заболоцкого воплощена у Платонова в образах животных как

"природных людей", судьба которых, их возвышение до подлинной человечности

зависит от успехов "прогресса человечности".

Часты также случаи уподобления человеческого существования жизни растений:

человек живет, как "трава на дне лощины".

предъявить документ" (52). Пародирование советского бюрократа

завершается последней репликой Комягина в романе: "Прощай моя жизнь

. ты прошла в организационных наслаждениях" (52).

Третий тип, платоновский "сокровенный человек"-"странник", ярче

всего воплощенный в образах платоновских искателей "истины", вроде

Саши Дванова из Чевенгура, Фомы Пухова из Сокровенного человека и

Вощева из Котлована, на первый взгляд отсутствует в романе Счастливая

Москва, однако некоторые центральные свойства этого героя все-таки

своеобразно преломлены в образах Сарториуса и Москвы Честновой.

Тип платоновского странника близок к типу "естественного человека"

тем, что состояние изначальной гармонии с мирозданием, характеризу-

ющее платоновского "естественного человека", являлось когда-то

реальностью и для "сокровенного человека", однако постепенно, по мере

приобщения к новой жизни, они утрачивают это былое чувство единства.

Эта ситуация моделируется, с одной стороны, как "утрата", но с другой, .

как "просыпание души", и в этом амбивалентном состоянии одно-

временной грусти по утраченному и радости от познания мира

платоновский "сокровенный человек" выходит на дорогу, в странствие.

Странничество "сокровенного человека" по просторам России является не

только конкретным перемещением героя в пространстве мира произ-

ведения, но и хронотопом поиска "смысла отдельного и общего

существования". В отличие от утописта-деятеля, платоновский странник не

имеет готовых ответов на мучающие его вопросы и не стремится волевым

усилием установить новый миропорядок, а находится как бы в состоянии

диалога с миром: он не навязывает миру свое объяснение, а ожидает

услышать его собственный голос. К такому прозрению постепенно

приходит и Сарториус в романе Счастливая Москва, расставшийся с

прежней рационалистической верой и пустившийся на поиски "настоящего

характера человечества".

Ситуацией поиска обусловлен ряд характеристик платоновского

странника, прежде всего его принципиальная "открытость" и "пустота".

Пустота моделируется как состояние, необходимое для "захвата" мира в

себя: "Большевик должен иметь пустое сердце, чтобы туда все могло

поместиться", написано в Чевенгуре, один из вариантов названия которого

был Путешествие с пустым сердцем281, и именно подобной пустотой-

возможностью характеризуется главный герой романа Саша Дванов:

Дванов опустил голову и представил внутри своего тела

пустоту, куда непрестанно, ежедневно входит, а потом выходит жизнь, не задерживаясь, не усиливаясь, ровная, как отдаленный

гул, в котором невозможно разобрать слов песни. <...> пустота

внутри тела еще более разжималась, готовая к захвату будущей

жизни.

. Вот это . я! . громко сказал Александр. (Платонов 1988б:

71.)

"Пустым и готовым сердцем" (53) обладает и готовый к "будущему

существованию" Сарториус. Пустота и странничество являются централь-

ными характеристиками и Москвы Честновой, только здесь постоянно

подчеркивается амбивалентность этой пустоты: она моделируется

одновременно и как пустота-возможность, и как пустота-хаос. Постоянные

же передвижения Москвы Честновой в романном пространстве тоже

указывают на ее родство с типом странника-правдоискателя у Платонова,

однако это скорее "квазиперформатив", бесконечное циклическое возвра-

щение в мертвую точку. Москва Честнова оказывается "ложным"

странником и по другому признаку: в то время, как платоновский странник

занимается восстановлением распавшихся связей мироздания282, Москва

Честнова скорее сама разрывает эти связи: она без жалости покидает

любящих ее людей, и "иконическим знаком" этой деятельности Москвы,

увеличивающей разобщенность в мире, становится разорванность ее тела,

отсутствие ноги283.