Авторы: 159 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  184 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

3.2.1.1. Имена

Имена платоновских героев образуют цельную, тщательно продуманную и

выверенную в деталях систему. Именем и различными его формами

моделируется не только характер и социальный статус героя236, отношения

между персонажами и представленными ими различными точками зре-

ния237, но и идеи, носителями которых они являются. Имена подчеркивают

статус платоновских персонажей как типов и указывают на их мифопоэти-

ческую конструированность. Как пишет В. Ристер (1988: 139), "имена

лишь на первый взгляд делают персонажи романа дискретными, так как

разноименованные персонажи сводятся к общему персонажу/модели, и

поэтому разные имена/обозначающие соотносятся с некоторым общим

обозначаемым, совместным для модели и группы, придерживающейся

определенного мировоззрения". Речь идет о различных модификациях

платоновской утопии, о вариантах "идеи жизни", утопического проекта

преобразования человека и всего онтологического порядка мироздания, и о

проверке этой идеи разными персонажами Платонова.

В платоновской поэтике имен обращает на себя внимание необычность,

часто нарочитая сделанность большинства платоновских имен (ср. Тютень,

Витютень, Протегален, Копчиков, Дванов, Пухов, Вощев, Жачев, Фро и

др.)238. Как пишет Е. Толстая-Сегал (1978а: 196), "основным принципом

семантического построения имени у Платонова является семантический

сдвиг: это сдвиг привычного звучания и смысла, возникающий в

результате замены одной буквы, слияния нескольких корней в один,

сочетания обычного имени с обычным же, но семантически или морфоло-

гически несовместимым суффиксом, обрубания корня". В качестве

примера она приводит такие платоновские имена, как Верьмо (заменой

одной буквы д → в (дерьмо/верьмо) происходит сдвиг смысла от

отрицательного, низкого к положительному, связанному с корнем вер-);

Вощев (слияние нескольких корней в один: воск/вощ . "обыденный,

природный, хозяйственный материал" + вообще . "идея общности и

общести" + вотще . "идея тщеты"); Дванов (два + Иванов + давить →

взаимодействие смыслов двойственности и сдавленности) и т.д. (Толстая-

Сегал 1978а: 196.197). Она указывает также (там же), что "через имя

собственное осуществляется самая эффективная связь низших уровней

текста с высшими", т.е. имя персонажа становится проводником смысла

текста, а иногда и мельчайшей сюжетной единицей.

Впечатление "сделанности" производят и имена персонажей Счастли-

вой Москвы: главная героиня названа именем города (Москва), а фамилия

Честнова "сделана" от корня честный, честность239; фамилии Сарториус вовсе нет в русском языке, а фамилии Самбикин, Божко, Комягин и

Груняхин, хоть и похожи на обыкновенные русские фамилии, обра-

зованные с помощью самых распространенных в русской антропонимике

суффиксов -ов/-ев, -ин или -ко, производят впечатление "сделанных" или,

по крайней мере, необычных. Какие же смыслы моделируются именами и

их меной в романе Счастливая Москва? Имя главной героини Москва

содержит возможность двоякой интерпретации этого персонажа: помимо

опирающегося на реалии 30-х годов прочтения, согласно которому речь

идет просто о девушке с необыкновенным именем240, антропоним Москва

Честнова указывает и на возможность аллегорического прочтения

персонажа: путем возникновения аналогии между Москвой-девушкой и

Москвой-городом она начинает восприниматься как персонификация

новой советской Москвы и ее идеологии . коммунистической утопии; в

более широком смысле она становится развернутой метафорой всей новой

советской России241. Прежнее же имя Москвы Честновой, Оля ("Ей

казалось, что отец звал ее Олей" (9)), уменьшительная форма от женского

имени Ольга, моделирует "до-московскую" Москву как обычную русскую

девочку в противоположность необычной по всем параметрам Москве

"московской". Имя Оля указывает также на ее "родословную" в

платоновском творчестве: по аналогии с формой имени в ней "воскресает"

сирота Настя из Котлована с заключающейся в этом персонаже

символикой242. Лишение же Москвой в конце романа ее прежнего

исключительного, идеального статуса сопровождается переименованием

Москвы Честновой в Мусю (вследствие аварии она не только

"сокращается" на одну ногу, но также сокращается и ее имя): мена

"высокого" имени "Москва Честнова" в "низкую" Мусю моделирует новый

сниженный социальный и экзистенциальный статус данного персонажа

(отныне она . обыкновенная "баба" из коммунальной квартиры)243,

честности ее сердца, которое еще не успело стать бесчестным, хотя и было долго

несчастным" (9). однако содержащийся в форме Муся ласкательно-уменьшительный оттенок

говорит о том, что низкая ипостась Москвы не лишена сочувственной

оценки. Через имя Муся осуществляется также связь с одной из

двойниковых сестер Москвы Честновой, с Матреной Филипповной, ведь

одна из форм имени Матрена . Муся (Петровский 1984: 154). В целом

"низкие", обыкновенные имена Москвы Честновой являются частью

антиутопической стратегии романа: ими моделируется не-утопическая,

"приземленная" Москва, с человеческими чувствами и слабостями,

любящая (Оля), раненая (Муся) и страдающая (Матрена Филипповна).

В романе содержится и другой случай трехкратной мены имени персо-

нажа с подобными утопическими и антиутопическими коннотациями:

инженер Семен Алексеевич Жуйборода сам меняет простоватую

крестьянскую фамилию Жуйборода на "высокую" латинизированную

фамилию Сарториус, лучше соответствующую его новому статусу

строителя нового мира, но в конце романа, добровольно расставшись с

прежней жизнью, вновь приобретает простоватую фамилию, став Иваном

Степановичем Груняхиным. Имена Сарториуса . Жуйборода-Сарториус-

Груняхин . указывают на цикличность его жизненного пути не только в

социальном плане, но и в плане экзистенциальном, указывая на доми-

нирующую в каждой отдельной фазе сферу бытия: и фамилия Жуйборода,

и фамилия Груняхин указывают на низменную, телесную сферу бытия (ср.

коннотации пищи, связанные с обеими фамилиями: Жуйборода → жевать

("мать крестьянка его выносила в своих внутренностях рядом с теплым

пережеванным ржаным хлебом" (24); Груняхин . "пищевой работник")), а

латинизированная фамилия Сарториус ассоциируется, в свою очередь, с

культурой, знанием, наукой, разумом, высшей сферой бытия244. Еще в

ранней прозе Платонов увлекался именами античного происхождения, в

частности, латинскими именами (ср. персонажи рассказа "Тютень,

Витютень, Протегален")245, и сознательно пользовался их смысловыми

возможностями. О неслучайном выборе Платоновым имени Сарториус и

об осознании семантики имени свидетельствует запись Платонова 1936

года, относящаяся к роману: имя Сарториус помечено в скобках .

"(лат.)"246. Семантика имени Платоновым не разъясняется, однако иссле-

дователи романа указывают на следующие возможные значения, идущие

от латинских корней sartus и sartor : 1) "переделанный", "исправленный", "исправный", "находящийся в хорошем состоянии" (Яблоков 1995а: 237;

Спиридонова 1999: 305); 2а) "портной", "починщик" и 2б) "разрыхляющий

почву", "полольщик" (Спиридонова 1999: 305)247, которые, соответственно,

моделируют Сарториуса как "активно делающего свою жизнь героя",

"нравственно сосредоточенного на налаживании внутренней и окружа-

ющей жизни" (там же)248.

На налаживании жизни сосредоточивается и тридцатилетний геометр и

городской землеустроитель Виктор Васильевич Божко, фамилия которого

сообщает его деятельности мифологический и космический масштаб: он .

маленький земной божок, низкий демиург небесной Москвы, занимаю-

щийся самим устройством мира249. Землеустроитель по профессии, он

устраивает и судьбы людей: Москву Честнову . в летное училище, негра

Арратау . на проживание в СССР, Сарториуса . на новую работу, Лизу

. замуж за Сарториуса и т.д. Как пишет Е. Яблоков (1995а: 225),

переписка Божко на эсперанто с трудящимися всего мира воспроизводит

мифологический сюжет Вавилонской башни с единым языком для всех

людей и воспринимается как попытка достраивания этой башни,

устранения той основной причины, из-за которой она не могла быть

возведена; при этом жилище Божко, новый высотный дом в центре

Москвы, приравнивается к "башне": "В центре столицы, на седьмом этаже

жил тридцатилетний человек Виктор Васильевич Божко" (11). С Божко

связана также идея пролетарского мессианизма (Семенова 1995: 212;

Berger-Bügel 1999: 137.147), выражающаяся в его стремлении спасти

угнетенных всего мира, призыве приехать жить в СССР.

Фамилия еще одного строителя нового утопического мира, хирурга

Самбикина250, несмотря на русско-белорусский суффикс -ин (Суперанская & Суслова 1984: 61), воспринимается как не совсем типичная и, как пишет

Н. Друбек-Майер (1994: 252), выстраивается в один ряд с нерусскими

фамилиями Сербинов-Сарториус, которые представляют городской,

московский утопический локус платоновского мира. В фамилиии Самби-

кин, состоящей, согласно С. Пискуновой (1999: 425), из двух корней, "сам"

и "би" (два), можно усмотреть также отражение двойственности Самби-

кина, борющихся в нем противоположных стихий тела и разума, а также

его теории двойственного сознания251.

Рассмотрим возможные семантические значения имени еще одного

персонажа, вневойсковика Комягина. Здесь виден общий корень со

словами комяга и комяжник, которые, согласно словарю В. Даля (Даль

1999/II: 149), означают "обрубисто и топорно выдолбленное корытом

бревно, кряж, служащий лодкою" и "лесного жителя, промышляющего

выделкою комяг и тому подобных грубых изделий", а также с диалектным

комякать "бить" (Суперанская & Суслова 1984: 61). Первые два корня, на

наш взгляд, моделируют Комягина как человека стихийно-природного с

"грубой", "необтесенной" жизнью, что отличает его от "рациональных

практиков" Сарториуса-Самбикина-Божко252; третий же возможный корень

комякать "бить" соотносится с его страстью "наводить порядок",

"поштрафовать публику" (Комягин как "бьющий" человечество), но при

этом и он сам подвергается "битью": ср. "Ну зачем, зачем он есть на свете?

Из-за одного такого все люди кажутся сволочью, и каждый бьет их чем

попало насмерть!" (36), а также угрозу Москвы: "Я тебя сейчас деревянной

ногой растопчу, если ты не издохнешь!" (49).