Авторы: 159 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  184 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

2.3.3. Авторский миф Платонова

Третий аспект платоновского мифологизма . создание собственного

авторского мифа, индивидуальное мифотворчество. В своем мифо-

творчестве Платонов не был одинок в русской литературе начала ХХ века.

У Платонова обнаруживается сходное с писателями неомифологической

ориентации стремление к созданию универсального мифа . мифа-

объяснения о мире, о коренном устройстве бытия175. Но, в отличие от

писателей предшествующей символистской и авангардной эпохи, Пла-

тонов занимается мифотворчеством в совершенно иной литературной,

культурной и общественной ситуации: как пишет Д. Московская (1993:

102), Платонов принадлежит к писателям-поставангардистам, которые

"последствия революционного делания жизни" оценивали "как поражение

человеческого рассудка, как знак его неполноценности, как свидетельство

творческой неспособности человека". Надо, однако, уточнить, что это

свойство поэтики зрелого Платонова: в раннем творчестве Платонов

вполне разделял авангардистское доверие к разуму как к способу

преобразования мира, а уже главные свои произведения, Чевенгур,

Котлован, Счастливая Москва, он писал тогда, когда стало ясно, что

утопический проект провалился. Как следствие, поэтика его зрелых

произведений посвящается подрыванию "вымечтанных символистами и

сработанных футуристами чудес", "трагическому, а точнее гротескному

развенчиванию всей этой утопической системы ценностей" (Жолковский

1985: 9, 1994: 391).

Под платоновским мифом мы подразумеваем платоновское

объяснение бытия, имеющее как синтагматический (повествовательный),

так и парадигматический (семантический) аспект. В таком понимании

мифа мы следуем тем ученым (Мелетинский 1976: 172; Раевский 1985:

22), которые считают, что рассмотрение мифа возможно только при учете принципиального единства этих двух сторон мифа, мифологических

представлений (мироощущения, мифической картины мира) и мифо-

логического повествования (сюжетов). Инвариантным содержанием

платоновского мифа являются представления Платонова о человеческом

существовании, касающиеся как отношений человека с другими людьми,

с природой, поисков "смысла жизни", миссии преобразования самого

себя и всей Вселенной, борьбы со смертью и т.д. (макрокосм), так и

самой сущности человеческого существования, его физической и духов-

ной экзистенции (микрокосм). В синтагматическом аспекте они реализу-

ются как повествование о поисках ответа на эти вопросы, а в пара-

дигматическом . как набор семантических оппозиций, структуриру-

ющих платоновские представления об устройстве человека и мироздания

(платоновская модель мира). В дальнейшем мы рассмотрим в такой

последовательности эти аспекты платоновского авторского мифа.

Платоновский миф как повествование о человеческой участи в мире

предполагает наличие в нем сюжетного элемента: как отмечено уже

многими исследователями176, таким сюжетным элементом является

архетипический сюжет странствия, странничества, путешествия, получа-

ющий у Платонова значение поисков смысла жизни, обретения истины. Он

присутствует как незримый фон повествования и в тех произведениях, в

которых герои не странствуют, а находятся в замкнутом пространстве

города, дома (Счастливая Москва, Фро и др.). Сюжет странствия

дополняется другими архаическими мифологическими сюжетными

элементами: Чевенгур . это не просто история странствия Саши Дванова,

юноши из дореволюционной российской провинции, скитающегося по

велению партии по южнорусским степям в годы гражданской войны и

оказавшегося в городе, где установлен коммунизм двенадцатью

чевенгурцами, но и история учиненного коммунарами рукотворного

Апокалипсиса с последующим делением людей на имеющих право на

вечную жизнь в раю и тех, кто этого права лишен; Котлован . это не

просто описание странствий Вощева по стройкам и деревням в эпоху

индустриализации и коллективизации, . это и мифологический сюжет

возведения Вавилонской башни, мечты об общем доме для всего

человечества с одновременным превращением котлована под этот дом в

гигантскую могилу и устройством "светопреставления" для тех, кто не

заслуживает попасть в рай177; Джан . не просто рассказ о странствиях Назара Чагатаева по среднеазиатским пескам и о его усилиях спасти свой

народ от гибели, но и сюжет посещения адова дна человеком, претенду-

ющим в прометеевом или моисеевом духе на роль спасителя, и т.д.

Уже данные наблюдения над центральными произведениями Платонова

позволяют сделать вывод, что "сюжет каждого отдельного произведения

Платонова представляет собою модель метасюжета, организующего

художественный мир писателя в единый целостный контекст" (Малыгина

1995б: 91). Важное место здесь отводится сюжетной схеме Апокалипсиса и

другим библейским мифам, которые обнаруживаются во всех

произведениях писателя и на которые наслаиваются фольклорные и

литературные мотивы (там же). Платоновский космос . апокалипти-

ческий космос революционного времени, эпохи ломки старого миро-

порядка, отмены прежнего времени и пространства и установления вместо

них качественно совершенно нового бытия178. Известно, что октябрьская

революция переживалась современниками не как результат длительного

исторического процесса, а, как пишет Ю. Лотман (1994б: 409), как "взрыв",

разрушающий "старый мир "до основания"" и создающий "на его разва-

линах совершенно новый мир, "новую землю и новое небо" из Священного

писания"179. Мотивы разрушения и взрыва встречаются часто как в литера-

туре дореволюционной, предвещающей революционные события (ср.,

например, Петербург Белого)180, так и в литературе 20-х годов, описы-

вающей революционную эпоху с позиций пережившего этот катаклизм

свидетеля событий. Платонов сам неоднократно сравнивал революцию со

всеуничтожающим взрывом (ср. ранние рассказы Маркун (1921) и Сатана

мысли (1922)) и писал, в частности, в статье Всероссийская колымага

(1921), что "смысл революции . как раз в изменении действительности

через взрыв ее и пересоздание" (Андрей Пл 1999а: 129).

Как видно из цитированного выше высказывания Платонова, сюжет

Апокалипсиса тесно связан и с другим библейским мифом, мифом о

сотворении мира. В ситуации, когда мир воспринимался как заново

сотворенный, все требовало переименования, "жаждало" услышать свое

новое имя. Платоновский герой действует словно ветхозаветный Адам,

дающий вещам имена: при этом он действует в духе мифологической веры

в то, что акт номинации есть акт сотворения181. Платоновский коммунисти-

ческий Адам воспроизводит и другую ситуацию мифа о сотворении:

взбунтовавшись в своей революционной гордыни против Бога, он

лишается чувства первоначального единства с мирозданием и обрекается

на осознание неполноты и ущербности своего существования182. С

распадом изначального единства не утрачивается, однако, надежда это

единство вновь приобрести, только не от Бога, а от человека: в ранней

публицистике и научно-фантастических рассказах (Маркун из одно-

именного рассказа, Вогулов из рассказа Сатана мысли, Чагов из рассказа В

звездной пустыне, Баклажанов из рассказа Приключения Баклажанова,

Иван Копчиков из рассказа Рассказ о многих интересных вещах, Михаил и

Кирилл Кирпичниковы из повести Эфирный тракт, Крейцкопф из

рассказа Лунная бомба и др.) . это тип ницшеанского сверхчеловека,

восходящего к романтическому архетипу "злого гения", которому раз-

решено нарушить установленные Богом законы183. В более поздних произ-

ведениях, в т.ч. в Чевенгуре, этот тип заменяется полным самоотречения во

имя спасения мира героем-Спасителем вроде Саши Дванова, который

своей кротостью и целомудрием уподобляется Христу (Малыгина 1995б:

39)184. Если изначально, как пишет Е. Толстая-Сегал (1979: 254), "общая

динамика натурфилософской позиции Платонова идет от обиды на Бога

("отца") в "Чевенгуре", ломки мира, отмены времени и истории . т.е.

насильственной жестокой справедливости ради триумфа забытых и бедных

<...>", то позднее "Платонов слишком жалеет мир, чтобы отрицать его, как

в своей ранней прозе 20-х гг." (там же: 239)185. Начиная с Чевенгура, в

котором впервые крупномасштабно показан крах "пролетарского царства

сознания", утопического проекта преобразования человека и космоса,

подчинения стихий и победы над смертью, Платонов сосредоточивает свое

внимание на трагических последствиях рукотворного Апокалипсиса и

вновь и вновь возвращается к вопросу о возможности человека бороться

против сил разрушения и энтропии, о возможности восстановить

утраченное единство и полноту бытия.

Помимо синтагматического, повествовательного аспекта мифа, анализ

авторского мифа Платонова требует учета и его парадигматического

аспекта, заключающегося в содержащихся в нем представлениях об

устройстве мироздания и человека. Здесь интерес представляет система

бинарных оппозиций, которые одновременно и структурируют, и

определяют семантику мифа186. Именно на этом аспекте мифа сделал

акцент Т. Сейфрид (Seifrid 1992: 105.115, 143.149), построивший свою

концепцию платоновского "онтологического мифа"187 на оппозиции

материи и духа, которую он считает центральной в платоновской системе

представлений о человеке и мире188: согласно ему (Seifrid 1992: 95), <...> the modernists and Platonov may ultimately be seen as

deriving from the same post-positivist movement in Russian thought

for which the spirit/matter antinomy was of central concern, and for

which the pathos of disjuncture figured just as importantly as

longings for reconciliation or strivings for philosophical monism.

Кроме указанной Т. Сейфридом оппозиции материи и духа, в

платоновском мифе противопоставляются и тело/сознание, чувство/разум,

живое/неживое, смерть/бессмертие, пустота/заполненность, память/забве-

ние, одиночество/контакт, природа/цивилизация, верх/низ, даль/близь и

др.189 Они все отражают платоновское представление о человеческом

бытии как о противостоянии двух противоположных начал, в котором,

согласно утопическим убеждениям, один член ценный, а другой подлежит

подчинению первому, ликвидации, уничтожению: так, в раннем творчестве

платоновский миф предполагал преодоление духа материей, тела и его

инстинктов . сознанием, смерти . бессмертием, природы, стихии .

наукой и т.д. Неподконтрольное человеку и его разуму воспринималось как

нечто враждебное, подлежащее ликвидации, прежде чем наступит

коммунизм, "царство сознания" на земле. Начиная со второй половины 20-

х годов, вместе с разочарованием в утопической вере в возможность

человека преобразить бытие и встать во главе мироздания, эта

элементарная схема противостояния усложняется: основанная на

оппозициях модель мира сохраняется, однако вместо прежнего акцента на

конфликтности противостоящих начал Платонов все чаще моделирует

отношения между членами оппозиций как сложное взаимопроникновение,

взаимовключенность, что придает всей модели мира поздних произве-

дений Платонова особую противоречивую смысловую характеристику.

Амбивалентность платоновских оппозиций, пронизывающая все уровни

текста, от языка до тематических абстракций, уходит своими корнями в

свойства мифологического мышления: как известно, любые архаические

мифологические схемы характеризуются определенной двойственностью,

"идеи" и пишет, что "Платонов начинает с обожествления "материи" и отвержения

"духа", предпочтения физики . метафизике"; Е. Яблоков (1992: 248) говорит об

"универсальном "метаконфликте" сознания и бытия, пронизывающем всю эстетическую

систему, вплоть до структуры художественной речи".

которая реализуется в том, что любое явление обладает по крайней мере

двумя противоположными смыслами: рождение оказывается равным

смерти, смех . то жизнеутверждающий, то разрушающий, солнце может

оказаться как символом жизни, так и смерти и т.д.190 Кроме обращения к

мифологическому мышлению как способу моделирования мира произве-

дений, за платоновской амбивалентностью стоит и стремление Платонова

придать моделируемому миру всю противоречивость революционной

эпохи и последующего за ней строительства социализма в России и

передать свое к этому двойственное отношение. Как пишет Е. Яблоков

(1990: 58191), "амбивалентность платоновского пафоса соответствует харак-

теру создаваемого им художественного мира, который целен и мозаичен,

логичен и алогичен одновременно". Это же качество платоновской поэтики

неоднократно вызывало и читательское недоумение: его произведения не

поддаются однозначной оценке, представляя собой сложный синтез

противоречий и взаимоисключающих точек зрения. Характерны в этой

связи и первые отклики на творчество Платонова: в частности, в заметке,

опубликованной в газете "Воронежская коммуна" о "Вечере поэзии

рабочего Платонова 9 июня 1920 г.", говорится о "некоторой двойствен-

ности содержания его произведений" (Андрей Пл 1994б: 157); на

возможность двойственного прочтения платоновских текстов указал и М.

Горький после прочтения рукописи первого романа Платонова Чевенгур:

"Хотели Вы этого или нет, . но Вы придали освещению действительности

характер лирико-сатирический, это, разумеется, неприемлемо для нашей

цензуры"192. Действительно, Платонов сочетает в своем отношении к

изображаемому симпатию с иронией, патетику с гротеском, что порождает

многомерный текст с разными интерпретационными возможностями. По

этому поводу Е. Толстая-Сегал (1978а: 170) пишет, что "поэтика Платонова

сознательно ориентирована на возможность двойного толкования каждого

явления как "низкого", комического и как "высокого", в смысле этической

и эстетической ценности". Обсуждая эту же проблематику, Э. Найман

(Naiman 1987: 195) называет данное явление "символической двух-

полюсностью" платоновской поэтики:

<...> Platonov utilizes a system of symbolic bipolarity which casts

light on the virtues and flaws of his characters. Images of light and

fire, of emptiness and the Pit, mark either a significant step toward

human brotherhood or a dangerous deviation from it. Fire represents

harmony or destruction, and the Pit stands for the womb or the

grave.

Этот главный принцип поэтики Платонова иллюстрирует и

высказывание И. Спиридоновой (Спиридонова 1997: 178), согласно

которой "Платонову изначально чужда логика "или-или". Он строит свой

художественный мир по принципу конъюнкции "и-и", чтобы в соединении

разных образов и смыслов прозреть возможное третье, приблизиться к

истине". Этот принцип "и-и", определенный также как принцип "и так, и

обратно" (Яблоков 1999б: 14), приводит к созданию внутренне противо-

речивых, парадоксальных по своему смыслу построений, которые в

конечном счете создают "образ мира, в котором само мерцание противо-

положностей "предлагает" читателю альтернативный выбор и все-таки не

позволяет его сделать" (там же: 26).

Впервые на эту особенность платоновской поэтики . сопряжение

противоположных начал в одно многозначное целое . обратили внимание

советские исследователи платоновского творчества Л. Шубин, В. Сви-

тельский, С. Бочаров и В. Эйдинова. Несмотря на то, что в их терми-

нологии отсутствует понятие "амбивалентность", явления, на которые они

обратили внимание, представляют собой реализацию именно этого

принципа моделирования художественного мира. Л. Шубин (1967: 41) в

своей основополагающей платоноведческой работе "Андрей Платонов"

обращает внимание на то, что мир платоновских произведений лишен

твердости, окончательности, определенности; он постоянно открыт, в

движении:

В художественном мире Платонова понятие <...> становится

емким, подвижным и многозначным.

Они "движутся" в романе, эти основные для Платонова

понятия . природа, пространство, время, машины, органи-

зация, революция, социализм, . "движутся", впитывая в себя

противоречивые определения.

Как подчеркивает В. Свительский (1970: 9) в своей статье "Конкретное

и отвлеченное в мышлении А. Платонова-художника", у смысловых

противопоставлений платоновской поэтики имеется не только содержа-

тельное, но и формально-структурное значение; в свою очередь С. Бочаров

(1971: 311/1994:11) в своей фундаментальной работе по языку Платонова

"Вещество существования. Выражение в прозе" обращает внимание на

"трудное соединение обобщающего, умозрительного и простого,

конкретного", которое и является "внутренней характеристикой платонов-

ского языка и всего его художественного мира". Как пример он

анализирует типичный "платонизм", платоновское слово-понятие "ве-

щество существование", в котором одновременно присутствуют и

конкретный, и отвлеченный полюсы значений, что придает образу

многозначный характер. Происходит одновременная конкретизация,

"овеществление" абстрактного ("существования") и идеализация, одухо-

творение материального ("вещества"). Как пишет С. Бочаров далее в этой

же работе (317.318), "Платонова одинаково характеризует как потребность

в метафорическом выражении, так и его опрощенный, "буквальный"

характер, деметафоризация. <...> Платонов принадлежит уже тому потоку

литературы, который был реакцией на невещественность символизма. <...>

В его метафорах поэтому ослаблен сам принцип метафоры . перенесение

признаков одного ряда явлений (вещественных, чувственного восприни-

маемых) на явления другого порядка (невещественные). <...> Платоновская

метафоричность имеет характер, приближающий ее к первоначальной

почве метафоры . вере в реальное превращение, метаморфозу."193

Идея "превращения" развита в концепции В. Эйдиновой, которая

назвала главным стилевым принципом платоновской поэтики "принцип

взаимопревращаемости полярностей" (Эйдинова 1978: 226), "принцип

взаимоперехода" (Эйдинова 1984: 123): в живом обнаруживается неживое

и наоборот; материя, вещество одухотворяется с одновременной материа-

лизацией, овеществлением духа и т.д. Этот принцип, как показывает В.

Эйдинова (1978: 222.223), реализуется не только в зрелых прозаических

работах, но присутствует и в ранней прозе и публицистике воронежского

периода:

<...> основные контрастные силы творчества Платонова,

духовные и материальные, интеллектуальные и эмоцио-

нальные, природные и машинизированные (и "так называемый

дух, и так называемая материя"), обозначаются в его первых

произведениях не постепенно, а разом, одновременно. Вместе с

тем в работах раннего Платонова сказывается стремление не

просто разъять мир на его спорящие сферы, выяснить,

обнаружить их, но, главное, . раскрыть их взаимное тяготение

и сопряжение, образующееся, как правило, тяжело и мучи-

тельно. Складывается другой аспект творческого видения, тоже очень показательный для формирующегося художника, .

сосредоточенность на моменте перехода, превращаемости

многих, нередко противостоящих сторон реальности <...>.

Почти каждая из его статей, обращенная к самому разно-

образному материалу <...>, наполнена пафосом превращения и

изменения явлений <...>.

На постоянное колебание между полюсами конкретного и абстрактного

("референциальная амбивалентность") как на важнейший принцип

платоновской поэтики указывает и Т. Сейфрид в своей диссертации (Seifrid

1984: 283). По его мнению, на языковом уровне совмещение абстрактного

и конкретного референта слова приводит к созданию иронического

эффекта, подчеркивающего ущербность и несовершенность моделируе-

мого мира. Он называет этот центральный лингвистический прием плато-

новской поэтики "иронической материализацией":

What arises at the intersection of these two, equally "deforming"

semantic tendencies in Platonov’s prose <...> is a trope that was to

become central to his most characteristic uses of style. One might

label that trope ironic materialization, and define it as the persistent

urge within the language of Platonov’s prose toward a fusion of

abstract and concrete levels of reference, the "deforming" character

of which, however, continually subverts such a fusion and causes it

to appear at best tentative or incomplete. This trope was to provide

the basis for that iconic relation between the language of Platonov’s

texts and their ontological themes that in the end defines his verbal

art. The vacillation in his prose between establishing and

undermining an identity between the abstract and the concrete

becomes invested with the complex interrelation between materialist

and idealist impulses defining his view of being. (Seifrid 1992: 93.)

Еще раз подчеркнем, что, на наш взгляд, платоновская амбивалентность

имеет несколько источников. Во-первых, она уходит корнями в модели-

рующий принцип платоновской поэтики, в мифологическое восприятие

мира: в ней реализуется присущая мифологическому мышлению тенденция

к нейтрализации оппозиций путем подчеркивания взаимообратимости

живого и мертвого, абстрактного и конкретного, субъекта и объекта и

т.д.194 Но кроме этого, в платоновской амбивалентности можно видеть и

реализацию идеи "третьей зоны", интегрирующей и объединяющей все

противоположные тенденции русской культуры начала века, о чем писал в

своем исследовании М. Эпштейн (1999: 202.220):

<...> русская мысль выдвинула и свою идею "Третьей зоны", но

не промежуточной, нейтральной, а как бы интегральной, объ-

единяющей все противоположности. Соловьевская идея все-

единства <...>; федоровская идея рукотворного воскрешения

мертвых и обретения неба на земле <...> . относятся к числу

таких проектов третьего как всеобъемлющего синтеза, разреша-

ющего все культурные "противоречия".

Учитывая влияние как соловьевских, так и федоровских идей на

платоновское творчество, можно предположить, что платоновская поэтика

преодоления бинарности относится к числу именно таких проектов

"третьего", о которых говорится выше. Художественную реализацию идеи

"третьей зоны" можно обнаружить в поэтике русского модернизма, для

которого пронизывающая все текстовые уровни подвижность и

многозначность являлась частью эстетической программы195. По мнению

Е. Толстой-Сегал (1978б: 109), поэтика Платонова обнаруживает близость,

в частности, с поэтикой ОБЭРИУ, для которой характерна "синекдохич-

ность" мышления, реализующаяся как взаимозаменяемость конкретного и

абстрактного значений: как у обэриутов, так и у Платонова "слово

приобретает свойства "переменной", идеологемы с подвижным смыслом,

изменения которого суть явления сверх-сюжетного уровня . семанти-

ческого и идеологического сюжета". Она продолжает (там же, сноска №

60), со ссылкой на теоретиков зауми, что "подвижность смыслового

наполнения идеологического элемента у Платонова сравнима с идеями

левых теоретиков о зауми как о языке подвижных сигналов, где значение

"может меняться даже в течение того короткого промежутка времени,

которое необходимо для его произнесения"". Как результат, платоновская

амбивалентность моделирует мир зыбких и подвижных смыслов, мир

относительности, разоблачающей как общие научные, философские,

политические истины эпохи, так и собственные утопические мифологемы,

покоящиеся на позитивистской и материалистической вере в возможность

с помощью науки и техники, всемогущего человеческого сознания

переустроить мир и самого себя.

Далее мы переходим непосредственно к анализу мифопоэтики романа

Счастливая Москва: нас будет интересовать, как осуществляются опи-

санные выше принципы платоновского мифологизма на уровне сюжета,

персонажей, центральных тематических оппозиций и языка романа.

Сначала мы рассмотрим синтагматический аспект платоновского мифа, анализируя сюжет романа (3.1.) с точки зрения его мотивной структуры,

обращая внимание как на ее соотнесенность с "метасюжетом" плато-

новских произведений, так и на наличие в ней общих для эпохи тем и

мотивов, встречающихся в соцреалистическом романе 30-х годов; от-

дельно рассматриваются мифопоэтические мотивы романа. Персонажи

романа (3.2.) анализируются сначала с точки зрения моделирующих кате-

горий "имени", "портрета" и "речевой характеристики", затем персонажи

романа соотносятся с типами героев платоновских произведений, а под

конец отдельно рассматриваются образ главной героини Москвы

Честновой и объединенного мужского героя и его двойников с учетом их

утопически-аллегорических и мифопоэтических коннотаций. Парадигма-

тическому аспекту платоновского мифа посвящается третий раздел анализа

романа, рассмотрение главных оппозиций романа (3.3.), в качестве

которых нами выделяются оппозиции любовь/пол, телесное/духовное,

живое/неживое и пространственные оппозиции центр/периферия, верх/низ,

внутреннее/внешнее; при рассмотрении содержания этих оппозиций

особое внимание будет уделяться анализу центральных платоновских

мифологем "любовь", "пол", "тело", "сознание", "душа", "смерть", "бес-

смертие", "дом", "странствие" и т.д., названных нами "мотивами-концеп-

тами"196. Последняя, четвертая глава диссертации будет посвящена языко-

вым средствам мифологического моделирования платоновской поэтики:

будут рассматриваться центральные идеологические концепты плато-

новского творчества "революция", "социализм" и "коммунизм", а также ряд

других идеологем, встречающихся в романе, с целью выяснения

механизмов языкового мифологизирования, их связи с особенностями

мифологического восприятия мира и их смыслового значения для

мифопоэтики романа. В целом анализ упомянутых аспектов мифопоэтики

Платонова в романе Счастливая Москва преследует цель реконструкции

содержащейся в романе мифопоэтической модели мира и платоновского

авторского мифа.