Авторы: 159 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  184 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

16. «ХАДЖИ-МУРАТ»

 

Повторяю, последовательность можно начинать с любого места.

Был путь, начатый «Детством».

Путь, начатый «Казаками».

Путь, начатый «Историей вчерашнего дня».

Был путь, начатый «Анной Карениной»; путь, который увидел Пушкин и переувидел Толстой.

Был путь суда на дороге «Холстомера».

Было толстовство — непротивление злу.

Была религия, а правильно — были неотвязные мысли о единой душе или единстве душ.

Но, как река, она течет подо льдом и кипит, волнуется горячим, даже парит, прорываясь, и нету места разности температур, вы ее возьмите, передвиньте, поймете — вырывается горячим, несдержанным.

Так то же весна.

Толстой писал «Хаджи-Мурата».

Как бы продлевая анализ «Казаков».

Когда сводятся своды такого человека, как Толстой, то многое остается лежать на земле, не употребленное в дело.

И это все равно как человек собирал бы лошадь на третий день творения, лошадь, созданную богом, а теперь пересоздаваемую человеком; вот человек стоит, а кругом лежит, как лишние события, то, что человек, не бог, не смог соединить, как бог.

Он только заново может видеть неповторимость жизни бога.

Потому что мы не имеем силы и умения Толстого в построении здания человеческой души.

 

* * *

 

Среди преступлений собственности есть преступления и в жажде собственности государственной.

И казаки, и молодой Толстой, приехавший к казакам, они русские.

Но они любят мир.

И герой, и охотник, Оленин и его спутник Ерошка, Ерошка сразу, Оленин потом, понимают ту правду, во имя которой сражаются люди Кавказа.

Вот еще одно начало, начало пути «Хаджи-Мурата».

...Александр Сергеевич чрезвычайно строго оценивал свои произведения. Может быть, он относился к ним как путешественник относится к оставленному дому. Тема любви женщины, стоящей вне нашей цивилизации, к европейцу была одной из главных тем старого искусства.

Вольтер наслаждался, описывая любовь индейца; тем, как снимаются подробности традиций и как остается сущность явления. Его Гурон искренен и полон сил, он как бы проводит корректуру европейской жизни.

Путешествия почти всегда закрепляют какими-то упоминаниями о воспроизведении жизни дома — среди людей, живущих в новом пейзаже.

«Путешествие в Арзрум» Пушкина по-иному иронично.

Он видит сущность вещей и желания людей, в общество которых он попал, как-то оформив пребывание в их среде. Чаще всего любовь упоминалась в произведениях как самая доступная краска, она имеет мало дальтоников, которые искажают видение.

Бесчисленные «прекрасные черкешенки с синими глазами» были связаны в мозгу молодого Оленина с прекрасными горами; они как бы растолковывали новую красоту.

Марьяна «Казаков» была задумана иначе; она могуча, по росту и силе она почти великан.

Она как бы античная, ожившая полноценная статуя, передающая античную красоту женщины.

Марьяна безусловно права, когда любит равного себе казака, хотя Оленин даже готов стать старовером, т. е. уйти из своего общества, чтобы стать законным мужем Марьяны, но она, как конец отношений, говорит молодому человеку: «Уйди, постылый».

«Кавказский пленник» Пушкина при беглом прочтении Толстым оценен в своих подробностях.

Любовь дана очень точно, очень восторженно; несколько прекрасных строк были выкинуты именно потому, что они были слишком прямо любовны для цензуры, которая при многих своих недостатках отличалась еще старческой щепетильностью. Но прекрасна девушка поэмы и прекрасна ее любовь, которые вместе пришли к берегу кавказской реки, как в церковь, чтобы доверить любовь. Эти строки были изменены тем, что женщина, после того как ушел ее гость-европеец, женщина бросается в реку.

Когда я был молод и мог перейти перевал, не очень это заметив, а ледяные арки, оставшиеся от зимы, над рекой хороший мост, в те времена очень далекого путешествия я разговаривал с женщиной; она сказала мне потом, перед отъездом: «Ты уезжаешь? А я люблю тебя без памяти».

Мой спутник, строгий спутник из другого картвельского племени, утешил меня: «Забудь и не вспоминай, вздыхая. Она сказала тебе любезность, зная, что она никогда тебя не увидит».

И тогда я запомнил, что в кавказской реке трудно потонуть; она так стремительна, что крутит камни и создает гнезда их на каменном лоне реки. Река ломает, а не топит. Она может убить и выбросить.

Это не река русалок.

Толстой, приводя в порядок огромные залы, для него самого наполненные памятью давно или недавно написанного, Толстой говорил о любви крестьянки; но в этом была и мысль о крестьянке вообще; тульской крестьянке, но неизвестного века. Неизвестных отношений к чужому освещенному дому, куда она, может быть, ходила мыть полы, не больше.

Толстой для детской книги, книги первого чтения, написал своего «Кавказского пленника». И эту книгу он считал, по крайней мере говорил, что считает, чуть ли не единственно правильно написанной, понятной, не лгущей.

Лгущей невольно повестью.

Перед Толстым была впереди и «Анна Каренина», и «Воскресение», и «Хаджи-Мурат».

Но он объявил своей столицей сакли «Кавказского пленника».

В повести спокойно и точно описывается, почему люди разных племен не всегда любят друг друга. Встречаемся мы с русским немолодым офицером, человеком, дома привыкшим к молчаливой нужде, и вот сегодня у него есть девочка, которая любит искусство, и это смелое, неожиданное принятие европейской лепки фигур женщиной другого племени, другого воззрения, и даже не женщиной, девочкой. К русскому человеку Жилину горцы относятся по-разному, у них разные биографии, разные столкновения с русским, разный быт.

Жилин со своим мастерством, со способностью починить часы, сделать игрушку — без особенного энтузиазма и заинтересованности — признается за человека более технически образованного.

Не любовь, а дружба связывает Жилина с Диной, девочкой, бедной девочкой из реального аула, заселенного людьми, изгнанными из долин.

У русского есть свой, русский товарищ, он богат, избалован, труслив, он не помог соплеменнику, когда дело шло о спасении из плена. Это определенно описанный человек.

Побег описан очень точно. Жилин приучает к себе собак. Жилин дружит с мальчиком, лук ему дарит, чтобы потом посмотреть с горы.

Где же русская крепость?

Бегство происходит не при помощи лестницы, а при помощи шеста, который сунут в яму Диной. В яму попали русские пленники за первый побег. Шест взят известно откуда, с какой крыши; и девочка Дина, сделавшая все для побега, плачет в этот момент, она покидает друга; ее странной точностью сказано — друга по искусству, она любит искусство, как дети любит лепку. Люди — братья, узнавшие о своей родине.

Толстой, как король Лир, отказывался от своих королевских владений.

Узнал иную жизнь.

Отказывался во многих статьях от романов, повестей, очерков во имя «Кавказского пленника»; это владение ясно только для Толстого; но это и чтение для писателей. Учитесь писать. Учитесь не выдумывать, а вымышлять, выделять мысли; выделять явление из потока мыслей.

Толстой Лев Николаевич робинзонил в предкавказских горах, хорошо знал Северный Кавказ, реки, текущие к Каспию, отвоевывал Кавказ от плохой литературы для хорошей прозы.

Иногда он ошибался: сперва он переселял губернии Кавказа, потом народы Кавказа, потом говорил, что и деревья Кавказа не изумительны, что чинара — это бук.

Это неправильно. Чинара — платан. Большое дерево со своей кроной, со своими листьями.

Королевское дерево, оно не известно в той части Кавказа, в которой был молодой Толстой.

Толстой описывал природу не как путешественник, а как охотник.

Войну он описывал не как адъютант большого начальника и не как даже кавалерист легкой или тяжелой кавалерии, а как артиллерист. Его планы шире, общее, и они реальны. Он мыслит явлениями, а не словами, и не отступает от познания, не считает его достаточным.

Он создал великую повесть «Казаки».

Традиционная тройка, женщина и молодые мужчины, здесь — казачка, казак и русский аристократ. Казак и русский по-своему, но очень близко понимают природу.

Они точны и пристальны.

Любовь и восхищение любовью показаны настоящими, как внимательно восхищение Оленина горами, медленно приближающимися в долгом пути.

Все кончается плохо. Женщина остается у себя дома, со своей любовью.

Она даже не взглянула на пыль удаляющейся телеги, может быть, Марьяна не много раз вспоминала о странном посетителе, странном солдате с двумя слугами, с хорошим оружием, с хорошими собаками и малопонятной речью.

Великая повесть «Казаки» писалась и была напечатана с очередным извинением автора, будто она не окончена, и если ее не напечатать, то рукопись пойдет на оклейку шкафов сзади, чтобы не было щелок, в которые забиралась моль.

Дело серьезное; дело идет о понимании литературы, может ли она преодолеть все преграды, и должна ли это она делать, и что такое эти преграды, не сама ли это жизнь; но существование истины несомненно.

В вариантах к «Казакам» умирает казак, умирает офицер, умирают оба.

В одном варианте казак убивает офицера; казака вешают, и он перед смертью спокойно поправляет на шее петлю. Это не случайно.

Молодой Толстой как бы вспоминает о том, как он освобождал от литературы явления в их обыденности.

 

У Толстого среди великих вещей есть величайшая.

«Хаджи-Мурат».

Писалась эта повесть с 1896 по 1904 годы.

Но Толстой и в смертельной болезни наводил справки к повести.

Заставлял находить книги, проверял по ним подробности.

Скажем еще раз про художественную подробность.

Великий и разнообразный художник Пикассо читал «Войну и мир» уже стариком. Эпопея ему сперва не понравилась, «слишком много подробностей», а потом он понял, что «они все нужны». То есть он понял чужое искусство по законам своего искусства.

Когда художник изображает вещи, то он изображает не только то, что он видит, он включает в рисунок познание. В архитектуре существует не только видение, но и знание, многостороннее знание вещей.

Подробности разрешают воспринимать мир как изменение, не цветным занавесом, и не цветными ставнями, и не разрисованными очками.

Это то, что мы познаем из подробностей, то, что можно нарисовать рядом с фигурой линию линий этих фигур, как бы увиденных из других точек и иначе поэтому понятых.

Искусство многопонятийно, искусство — это возможность получения по возможности полного, хотя и часто противоречивого, представления о мире.

Мы ходим в мире без поводырей, очень редко мы сами оказываемся вожатыми.

В «Хаджи-Мурате» абрек, герой Кавказа, один из первых соратников Шамиля, человек, мать которого не оторвала его от своей груди, когда ей приказали кормить ребенка какого-то вождя, она защищала право материнства, напоила сына молоком храбрости, об этом осталась песня.

Кроме Шамиля в романе существует другой вождь — Николай I. У обоих есть поклонники, есть любовницы.

Шамиль и Хаджи-Мурат не могут жить вместе без борьбы.

Хаджи-Мурат отвоевывает в сердце своем Кавказ от Шамиля.

Между ним и женщиной, которую солдаты любовно зовут «капитанской дочкой», женой капитана той крепости, в которой Хаджи-Мурат заключался в почетном плену, устанавливается согласие. Шамиль взял у Хаджи-Мурата заложником сына, может его убить, ослепить, и между двумя властями колеблется храбрый человек.

В крепости — она бедна — живет женщина, капитанская дочка. Она не изменяет своему мужу, но она ходит при лунном свете с молодым юнкером, и Толстой с точностью физика видит, что свет охватывает идущих как бы кружевами или окладами из серебра.

Свет охватывает людей, и эта женщина очень чисто и понятно нравится Хаджи-Мурату, она жалеет его, жалеет его семью.

Эти линии света, охватывающие живописную фигуру, это те линии, которые потом вырисовывает, удивляя и раздражая зрителей, наш почти современник Пикассо.

Живопись — это познание, и «Хаджи-Мурат» не только развитая тема «Казаков», не только уменьшенная тема, не подчеркнутая разность происхождения, разность культур, но многолетнее путешествие по путям искусства.

Оно требует много энергии, оно берет с нас незаменимую валюту, мы платим искусству годами, временем, временем превращения факта жизни, скажу это для простоты, искусством с новым, многократным сознанием. Оно берет энергию не одного человека, а сменяющихся поколений.

 

У Шамиля две жены, одна старшая, очень уважаемая и, вероятно, не старая, но первая, а другая молодая, совсем молодая. Муж привез подарок не молодой, а старой, потому что он чтит обычай; любит по-своему, это его нравственность.

 

Молодая женщина обижена, она прячется от своего мужа. Он не может ее найти, а она смеется.

Какая далекая игра; понятная игра.

Это понятные ценности жизни, трудности жизни.

Одиссей знал много женщин, но, придя в дом жены, долго проверял ее хорошо поставленными вопросами, а рабынь, которые не имели тогда никаких прав и бесправно жили с женихами Пенелопы, он, связав шеи веревкой, обратил в гирлянду, про которую Гомер говорит почти ласково: так висят птицы, приклеившиеся к ветке клеем, был такой способ охоты.

Для Хаджи-Мурата нет государства, где бы он мог существовать.

Великий человек был между империей Николая и возникающей деспотией Шамиля.

И он отстреливался от оравы наступающих на том поле, среди которого был небольшой остров с деревьями; затыкал дырки от пуль ватой, потом встал на выстрелы и запел.

Идя.

Раздался залп.

Хаджи-Мурат упал.

Стрельба прекратилась. Стало тихо.

И замолкшие было соловьи снова запели.

Герои гибнут, или герои безумны. Корделия погибает, ее повесила сестра; Офелия безумна.

Снова приведу слова Чехова, что у нас в драме есть только одна развязка — герой или уезжает, или умирает.

Тот, кто придумает новую развязку, тот великий человек.

Но мы плохо догадываемся о чувствах великих людей.

Повесть «Дьявол» рассказывает про соблазн жизни; там Толстой так и не знает, кто виноват, кого кто убивает или, наоборот, нужно себя застрелить. Вот этот текст и был зашит в обивку кресла.

У Толстого была история: когда он влюбился в кухарку, то он сказал другому человеку — хотите вместе со мной, — только чтобы не сделать преступления, преступления насилием.

Быть святым и есть мороженое нельзя.

Толстой остался перед неразрешимым миром и хотел убежать куда-нибудь, взявши с собой Маковицкого.

Все решения произведений были условны.

Они фабульны.

Надо было решать сюжет.

Дело не в том, есть конец или нет конца, а дело в том, что соловьи, которые замолкли во время перестрелки, снова запели, когда стрельба кончилась.

Соловьи снова запели, когда Хаджи-Мурат был убит.

Явление другого реализма.

Этот мир не знает Хаджи-Мурата, он как бы сожительствует с ним.

Вот эта история у Толстого.

Всю жизнь он писал «Хаджи-Мурата», писал его все лучше и лучше. Все поэтичнее.

Он шел к «Хаджи-Мурату», стараясь понять понимание своих недавних крепостных, своих учеников в школе.

Постараемся не забыть уроки искусства, которые дали ему ученики его школы. Я напоминаю вам название статьи: «Кому у кого учиться писать, крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят».

«Земная стихийная энергия, которую выдумать нельзя», вела Толстого до старости.

Старость имеет свои законы.

Толстой умер от воспаления легких, исполнив одно из своих энергичных решений.

Лироподобное решение.

Он бросил свой дом, свое имение, маленькую, крохотную баню, которая стояла у старого дома среди огромных деревьев; уехал в нетопленом вагоне четвертого класса.

Он бросил большую славу, незаконченные рукописи, чтобы исполнить мечту о любви, о другой жизни. Когда Толстой кончил «Хаджи-Мурата», то он приподнялся на ручках своего кресла и сказал: так и надо, так и надо.

А там был горец, идущий прямо на выстрелы.

Поющий песню.

 

Толстой много раз пытался молиться, создав для себя своего улучшенного, не поповского бога.

Истинной молитвой Толстого является рукопись «Хаджи-Мурата».

Ее бесчисленные страницы, бесчисленные поправки — это служба человека идеалу, свободе, сопротивлению.