Авторы: 159 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  184 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

I. ДОМ ТОЛСТОГО В ЯСНОЙ ПОЛЯНЕ СТОИТ КАК-ТО КОСО

 

Двухэтажный дом боком стоит в Ясной Поляне, он очень стар. Я говорю, что он стоит боком потому, что это только часть когда-то не достроенного дома, в котором родился мальчик, младший сын подполковника Лев Николаевич Толстой.

В этом доме уютно, но все не на месте: окна, лестницы, даже двери.

Странный, всем известный дом похож на путника; нет, на странника, который после долгой дороги как бы присел на краю шоссе.

В доме осталась от старой стройки подвальная комната. Окно здесь расположено очень высоко.

Комната предназначена была для хранения окороков.

Другой дом находится на стороне, очень далеко, за высоко выросшими деревьями.

Там была школа, в которой преподавал сам Лев Николаевич, а учителями были у него студенты, выгнанные из университета, один из этих студентов был учеником Федорова.

Федоров говорил, что надо воскресить всех мертвых; человечество должно ставить перед собой как будто бы невыполнимые задачи, после этого воскресения человечество оставит землю, как старую прихожую, и не спеша займет космос.

Федорова знал Лев Николаевич, и Федоров служил в библиотеке, она теперь расширена, названа Ленинской. Один из учеников Федорова, он же учитель крестьянских детей в школе Толстого, станет в прощальном романе «Воскресение» человеком, с которым уйдет Катюша Маслова в далекую ссылку.

Уйдет потому, что есть другой: Нехлюдов, которого она любила и любит, она идет простить любовь, у нее похищенную, за обиды, за позднее раскаяние.

Места здесь старые, и лес, окружающий дом, после смерти Льва Николаевича вырос, но не посуровел; его никто не рубит, и он зарос веселыми березами.

Вот это есть второй кабинет Льва Николаевича, в подземной тихой комнате, бывшей кладовой.

Здесь Лев Николаевич писал, отделенный от других людей несколькими ступеньками.

Там было тихо, под сводами; был другой кабинет, в котором бывали гости, в котором Лев Николаевич тоже писал книги и принимал гостей. На стене большая гравюра с корзиной орхидей.

Там ангелы, божья матерь.

Все это было красиво, и все это прошло; но прямо на гравюре полки для книг. Гравюра со временем превратилась в обои.

В комнате стоит шкаф, книжный шкаф, в нем энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона.

В словаре статья «Марксизм».

Мир, в котором жил Лев Николаевич, огромен, в нем все изменялось.

Все двигалось; Лев Николаевич изучал в этом мире греческий язык, чтобы помочь сыну-гимназисту, сын не доучился, а Лев Николаевич читал Гомера в подлиннике, находил время для справок по энциклопедии.

В мире, огромном, как вход в космос, все двигалось; двигалось само бытие.

Лев Николаевич книги не портил.

Книг у него было очень много, и все прочесть было почти невозможно.

Он обгонял свое время, так полотнище флага бежит под струями попутного ветра.

Был этот флаг, трепет его между воспоминаниями и надеждами, так написал поэт Батюшков, восход его был перебит безумием.

Батюшков называл надежду «воспоминаниями о будущем».

В энциклопедии Лев Николаевич твердой, уверенной рукой человека, который умел держать в руках лопату и карандаш, отметил место в статье «Марксизм».

Отделены карандашом слова «бытие определяет сознание».

Бытие ступенчато, оно разновременно, в нем сталкиваются, или мирно стоят рядом осознанные эпохи бытия.

Лев Николаевич был в надеждах, что человечество оставит старые берега и уйдет в океан всепознания. Построит новый мир как бы без времени, а верил он в то, что есть вечное.

Вечное прошлое, лежит оно и на крестьянском занятии; вечное — это крестьянский двор и соха. Вечное — это деревни хлеборобов, вечное — труд, который не изменяется.

Вспомним о человеке до истории.

Прошел когда-то человек и оставил свои человеческие следы, случайно они окаменели, рядом с ними были следы такие же, поменьше.

Прошли женщина и ребенок. Время — это смены.

В Апокалипсисе говорится: будет Страшный суд, и небо взовьется, как свиток пергамента, и времени больше не станет.

Мы живем, и наши внуки будут жить, если мы будем достаточно мудры и достаточно сильны в эпоху смены времен.

Лев Николаевич, он же граф Лев Николаевич Толстой, он же помещик в Ясной Поляне, Лев Николаевич дорожил историей.

Мимо его ворот шел тракт из Киева в Москву.

По тракту издавна гнали скот и проходили богомольцы в Киев и из Киева обратно.

Проходили не спеша нищие.

Потом проезжали, еще при жизни Льва Николаевича, автомобили.

Он приходил, сам разговаривал с этими людьми, которые ехали на странных новых машинах.

Вероятно, над Ясной Поляной еще при жизни Льва Николаевича пролетали самолеты.

Лев Николаевич вырос во времена «до железных дорог» и не любил паровозов. Записал пословицу: «Какие леса паровозы присмирили».

Для него время железных дорог было временем изменения того, что не надо было изменять.

Книга, которую я к старости своей пишу, названа «Энергией заблуждения».

Это не мои слова, это слова Толстого.

Он жаждал, чтобы эти заблуждения не прекращались. Они следы выбора истины. Это поиски смысла жизни человечества.

Мы работаем над черновиками, написанными людьми. К сожалению, я не знаю начала этого искусства, а доучиваться поздно. Время накладывает железные путы.

Но я хочу понять историю русской литературы как следы движения, движения сознания, — как отрицание. Запомним еще одно.

В Дантовом «Аду» было много кругов, ступеней, этажей. Здесь жили заключенные навек люди, по-разному наказанные за разные грехи.

Но «круги ада» не только гениальный план литературного творения, они следы разных осознаний времени великого города Флоренции.

Там и после смерти спорят люди, разно унаследовавшие опыт прошлого.

Во Флоренции одновременно сосуществовали разные бытия.

Разные классы, разные цехи и разное отношение к труду. Это следы старых споров; следы, для которых время не исчезло, потому что они осмысливали то, над чем думаем сегодня и мы.

Так и «Декамерон» Боккаччо — это собрание приключений людей разномыслящих, разноотносящихся к прошлому или просто о нем не хотящих знать. Женщины и мужчины, рассказывающие новеллы, анекдоты о коварстве в любви, о кораблекрушениях, о войнах, о разлуках, — они разные, но живут одновременно. Чума освободила их от ощущения слепого подпадания законам сегодняшнего дня. Рыцари, купцы, воины и женщины, которые требуют, каждый требует новой жизни.

Такова была и донна Филиппа Боккаччо.

Донна Филиппа участвовала в законодательстве. Разговор этот когда-то прозвучал, по словам новеллы, в городе Прато, недалеко от Флоренции. Теперь там остались старые музеи, работают маленькие текстильные фабрики.

И туристы, которые ищут на путях заблуждения, находят ощущение жизни, которое исчезает из их рук, как будто бы замерзших.

Толстой и учитель его Пушкин в разных моментах жизни своей принадлежат к разным эпохам, с разным пониманием прошлого и будущего. Вот это разноощущение мира, оно и есть основание того, что мы называем литературой.

Прошлое приходит не внезапно, а так же, как не внезапно приходит весна или зима. Природа — это разность ощущения, течение времени; цветы, деревья — свидетели разного искания солнца, разного ощущения почвы, разности ощущения того, что мы называем просто — жизнь.

Герои Достоевского, герои Толстого созданы не только этими великими людьми, но и связаны именем Пушкина.

Блок имя Пушкина называл «веселым».

Трагедии человечества веселы, потому что это пути от прошлого к будущему. Понять это трудно.

Жена Толстого была дружна с женой Достоевского. Они учились искусству издавать.

Сам Толстой не был знаком с Достоевским.

Они не были знакомы и ни разу не пожали друг другу руку, хотя был случай, когда они оказались в одном месте. Поиски будущего не всегда пересекаются.

Я не умею работать над академическими изданиями и уже не успею научиться. Мой путь извилист, и книги, которые я читаю, сменяются.

Я по-разному мыслил в разное время.

Я думаю, что книга о заблуждениях, о живых столкновениях разного понимания жизни, разного понимания долга имеет право на существование, хотя я ее не считаю академичной, уважая академический труд, его трудную дорогу уточнения истины. Много в ней земного и уже освобожденного от листьев забвения.

Для меня путь Достоевского, или Толстого, или Чехова представляется дорогой, вернее, не всегда пересекающимися тропинками, со сменой возможностей понимания жизни. Путь Татьяны Лариной и Онегина не окончен. Книги пишутся не всегда до конца.

Самое трудное — в заблуждении поиска найти истинный вариант.

Лев Толстой, когда писал или собирался написать роман о Петре, говорил и напоминал о крестьянстве, о неподвижности жизни, о том, что как будто когда-то в деревнях князья и крестьяне были очень похожи. Он называл свидетелями старых путешественников.

Даже одежды их мало изменились.

Может быть, изменились к худшему.

Величие литературы в том, что старое понимание, противоречивые понимания, данные в своих столкновениях, не исчезают, они становятся путем в будущее.

Я пытаюсь собрать следы с разных путей, блужданий с разными вожатыми.

Много лет я работал в кино и много раз видел, как режиссеры, показывая картину, еще не вышедшую в свет, говорили, что это только наброски, что все будет переделано.

Люди как будто ежатся, показывая самое дорогое для них.

Хотя набросок — это не так плохо. Во время штурма крепостей набрасывали на стены штурмовые лестницы.

Иначе не перелезешь.

Итак, я уже сказал несколько слов в свое оправдание,

Это старое правило. Боккаччо тоже извинялся. Все извиняются.