Авторы: 159 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  184 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

А.Г. БЕРЕЗИНА. Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ В ВОСПРИЯТИИ Г. ГЕССЕ

 

В XX в. произошли такие сдвиги в процессе развития литературы, которые породили качественно новые явления, изменили весь облик литературы — и поэзии, и прозы.

Обновление романа, его перерождение можно проследить в творчестве видных европейских писателей — Р. Роллана, Т. Манна, Г. Манна, Р. Музиля и др. Многие из них, ощущая связь новой литературы с Достоевским, обращались к его произведениям и мировоззрению. К ним относится и Герман Гессе (1877—1962), известный немецкий прозаик и поэт, проживший большую часть жизни в Швейцарии.

Хотя Гессе был знаком с романами Достоевского и раньше, события 1917 г. в России побудили его снова, в конце 10-х—начале 20-х годов, пристально и заинтересованно присматриваться к этим романам.

На взглядах самого Г. Гессе — печать его времени, отмеченного социальными и политическими сдвигами.

Эстетические, философские, художественные эксперименты той поры оставили след и в творчестве Г. Гессе. Но во все периоды своей жизни он верен гуманистической традиции в развитии культуры, верит в высокое предназначение человека, в неисчерпаемые возможности человеческой натуры и в конечную победу добра.

Размышления о судьбе культуры в наше время, судьбе интеллигенции, о месте художника среди людей были тем началом в произведениях писателя, от которого шли пути к его общефилософским раздумьям о двойственной природе человека, о диалектике бытия, о добре и зле, о нравственности и «категорическом императиве». Эти пути вели также и к конкретным явлениям современности, к порокам политической и социальной организации современного ему общества, к преступности войн, к бездушному убожеству мещанства на фоне машинизированного комфорта в XX в.

Гессе считал войну 1914 г. результатом кризиса европейской культуры, отказом от главных достижений человеческой цивилизации.Революция 1917 г. в России, подъем рабочего движения в Германии и других странах, германская революция 1918 г., события, продемонстрировавшие непрочность буржуазного миропорядка, не могли не оказать влияния на интеллигенцию. Правда, Гессе только через несколько лет сделал попытку объяснить себе русскую революцию в статьях о Достоевском.1

Интерес к Достоевскому у Гессе входил в процесс формирования собственного мировоззрения.

Гессе полагал, что культурная традиция, непреходящие ценности искусства и литературы остаются в современную эпоху единственной цитаделью человеческого духа, способной уберечь общество от катастрофы полного разложения и направить его на стезю добра и справедливости. Проникновение в каждую душу идей красоты и гуманизма казалось ему необходимым условием всяких будущих изменений в общественном существовании. В этом процессе, естественно, полагал Гессе, совершенно особая, высокая роль отводится интеллигенции — хранительнице, жрице культуры.

Чувство глубокой ответственности перед жизнью и людьми не только двигало пером писателя, создавшего знаменитый роман «Игра в бисер» (1943 г.), но и руководило Гессе в его жизненной практике. Уже в молодые годы он взял на себя нелегкое бремя просветительской деятельности и никогда не отказывался от этой ноши. Важнейшая роль была им отведена пропаганде книги, пропаганде литературы. В 1930 т. в статье «Магия книги» он писал: «Из многих миров, которые не были подарены человеку природой, а были созданы им самим из собственного духа, мир книг — самый большой».2 Великий смысл заключает в себе этот мир: «Без слова, без письма, без книг нет истории, нет понятия “человечество”».3

Мир книг интересовал Гессе всесторонне, о нем он писал много, на разные темы и в разных жанрах — обзоры шедевров мировой литературы («Библиотека мировой литературы», 1929г.), советы читателям, помогавшие выбирать книги и их читать, постигать прозу и стихи, древнюю и новую литературу, национальную и зарубежную («Обращение с книгами», 1907 г., «Чтение и собирание книг», 1908 г. «О чтении книг», 1920 г., «Любимые книги», 1945 г. и пр.).

С ранних лет Гессе выступает в печати как рецензент и критик новых произведений, как пропагандист высокой литературы. В поле его зрения, конечно, и русская литература. Гессе знал

Гоголя, Тургенева, Толстого, Гончарова, Пушкина, Горького. Их имена постоянно встречаются в его статьях о литературе. Их произведения Гессе рекомендует как самое великое, созданное всемирной литературой (например, в статье 1908 г. «Переводы» ).

Знакомство с Достоевским тоже было ранним. В 1909 г. в немецком журнале «Мерц» Г. Гессе опубликовал заметку «Великие русские», в которой отмечает с удовлетворением и радостью, что русская литература благодаря усилиям переводчиков и издателей начинает занимать подобающее ей место в сознании европейца: «...уже два года мы видим, как великие русские (имеются в виду и перечислены в статье Тургенев, Гоголь, Толстой, Достоевский, Гончаров, Горький,—4. Б.) один за другим завоевывают славу, которой раньше пользовались лишь Дюма и другие заграничные знаменитости».4 Гессе упоминает все эти имена как давно ему известные, привычные и приобретшие важное место в духовном мире.

Во время первой мировой войны Гессе не перестает писать о русской литературе. Все больший интерес вызывает у него творчество Ф. М. Достоевского. Роману «Подросток» в связи с новым его переводом посвящается критическая статья «Роман Достоевского», напечатанная в 1914/1915 г. в воскресном приложении к журналу «Бунд». Из этой статьи мы узнаем, что Гессе впервые прочел «Подростка» десять лет назад, т, е. в 1904 г. Гессе придает изданию творений Достоевского именно в эти годы первостепенное значение: «К счастью, война, кажется, только замедлила, но не прервала и не сумела помешать одному из важнейших начинаний в сближении немецкого и русского духа — изданию большого собрания сочинений Достоевского в издательстве Пипер в Мюнхене. Наряду с иенским изданием Толстого это издание Достоевского — самая значительная попытка познакомить Германию с великими русскими умами».5 Пиперовское издание, начатое в 1906 г., осуществлявшееся под редакцией Мёллера ван ден Брука при участии Д. С. Мережковского, было итогом модернистской рецепции Достоевского на Западе.6

Идеи статьи Гессе о «Подростке» Достоевского отличаются от последующих размышлений, посвященных русскому классику, более спокойным изложением, кажущейся незаинтересованностью автора в предмете исследования. Чем дальше, тем решительнее проблемы Достоевского будут вторгаться во внутренний мир Гессе, становиться его собственными «больными» вопросами и знаменовать для него важнейшие процессы в духовной и в общественной жизни не только России, но и всей Европы.

В статье о «Подростке» Гессе позволяет еще себе приглядываться к деталям романной техники Достоевского, особенностям -построения сюжета, форме повествования от первого лица. Однако уже здесь высказаны важные соображения, касающиеся смысла творчества Достоевского, как его понимает в 1914/1915 г. Гессе. Можно отметить, правда, что эти соображения достаточно традиционны. В следующих статьях Гессе выскажется более самостоятельно, т.е. лично.

Гессе считает Достоевского мастером построения интриги, «аппарата действия»: «это смелое, резкое... оперирование тайнами, предательствами, предположениями, тайными бумагами, револьвером, тюрьмой, убийством, ядом, самоубийством, безумием, подслушанными клятвами, меблированными комнатами...».7 Однако у Достоевского это не самоцель, утверждает Гессе, и не этим он останется в памяти потомков, которые забудут и перестанут понимать детали, но сохранят главное, действенное, потрясающее у Достоевского — он изобразил целую эпоху существования мира. Имя Достоевского поставлено в статье рядом с именем Данте.

Уже эта война, т. е. первая мировая, считает Гессе, внесет радикальные поправки в восприятие и понимание Достоевского (через несколько лет Гессе засвидетельствует это как свершившийся факт в своих новых статьях о Достоевском), в частности, изменится отношение к понятиям «приключения», «опасности», «варварства» — привлекательность их падет.

Г. Гессе в своей статье передает атмосферу романов Достоевского, в которых действуют не фигуры, ведомые рукой кукловода, а люди. Жизнь этих людей отмечена не только их собственными, особыми чертами, заботами и страданиями, но особенностями и типическими чертами, страданиями целого поколения и даже целого народа, «который мятется между сном и пробуждением в жестоких кошмарах».8 Мир, показанный Достоевским, — «это дикий, беспощадный, жуткий, безобразный мир, настоящий ад... Здесь и преступление и душевная болезнь, мания величия и подлость, пороки большого города и вырождающийся аристократизм, и все это в атмосфере удушающей безысходности, в кошмаре черной безнадежности».9 Гессе отмечает, что петербургский туман — это, кажется, единственное соприкосновение человека с природой в романах Достоевского, где нет солнца, деревьев, птиц, травы, времен года, нет ландшафта.

В этой жути без просвета, однако, по Гессе, путеводной звездой остается «религия, радость веры, простодушие благочестия».10

Основное отличие этой статьи Г. Гессе от последующих заключается в подобном толковании религии, ее значения и смысла для России и русского человека. Здесь к тому же дается развернутое философское сопоставление Европы и Азии.

Впоследствии Гессе совершенно утратит интерес к теме религии у Достоевского. Его внимание займут другие вопросы. Они-то и вытеснят из сознания Гессе проблему религии и веры в романах Достоевского.

В статье «Подросток» Гессе присоединяется к неоромантической традиции понимания Достоевского.

Странник Макар объявлен символом России, мудрость которой «не в знании, а в самой жизни». Макар «наивен и хитер, радостен и добр».11 Он мудр, но не учен. Величие русского —в способности к «универсальному страданию за всех» (Гессе использует формулировку Версилова).

Статья Гессе интересна в основном тем, что в ней он предлагает свою «концепцию России». Россия несет в себе азиатское начало, «пассивное, христианское, терпящее, беззаветное»:«Всему, что есть в ней “европейского”, Россия научилась у Запада и должна еще многому научиться. Но во всем, что касается пассивных, азиатских добродетелей, в данный момент мало ценимых в мире, русские будут нашими учителями, и даже в практической политике».12 К некоторым западным «добродетелям», как например порядок, организация, определенный вид духовного милитаризма, Россия, по Гессе, должна приобщиться, чтобы выжить. Но постепенно будет приобретать значение и другой полюс, «та культура души, которая презирает действие, заменяя его терпением. В этом искусстве, в котором европейцы всегда были детьми, русские еще надолго останутся посредниками между нами и праматерью Азией».13

Сформулированная подобным образом проблема выглядит как чисто умозрительная, но в таком именно виде она бытовала среди европейской интеллигенции и занимала умы. Это имеет свои основания.

Поскольку в философско-идеологическом смысле буржуазную эпоху часто в эти годы связывали с Просвещением и рационализмом, крушение традиционных устоев понимали и объясняли как кризис самого разума.

Путь, пройденный Европой за последнее столетие, частя европейской интеллигенции казался теперь ошибкой, и взоры ее устремились к Азии, к Востоку, к его древнему философско-религиозному иррационализму. Казалось, что восточный человек по пути смирения, самоотречения, мистического экстаза ближе подошел к разгадке смысла жизни, чем вечно мятущийся, гордый, непримиримый, дерзкий европеец «фаустовского» типа, сделавший ставку на разум и возможности личности. Различное отношение к миру влекло за собой различное жизненное поведение — европеец пытался утвердить себя в действии (в стремлении к богатству, в мятеже, в войне), азиат стремился раствориться в мироздании, все принимая и все терпя.

Привить европейскому «больному» духу немного «восточной мистики» и «всепрощения» пытались Р. Роллан, Л. Фейхтвангер, Г. Гессе и другие, ибо сама идея сопоставления Европы и Азии в ту пору носилась в воздухе, хотя и рождена была сугубо европейскими проблемами, историей Европы и ее социальным бытием.

В эти годы Р. Роллан увлечен изучением Индии и системы Ганди, и для него пролетарская революция в России и гандизм в Индии — два правомерных и одинаково возможных пути к будущему.

Вспоминая об этом времени, Л. Фейхтвангер в 1933 г. говорил: «Если в том, что я тогда писал, пробивалась какая-то общая идея, то это постановка проблемы “действие и бездействие”, “власть и покорность”, “Азия и Европа”, “Будда и Ницше”. Проблемы, явно заслонявшей более важную проблему социального переустройства мира».14

Постоянный интерес Гессе к Востоку, хотя и зиждется на семейной традиции, также в первую очередь связан с духовными исканиями времени.

Герман Гессе известен в истории литературы как знаток древних восточных религиозных идей (буддизма, зен-буддизма, даосизма, упанишад, веданты), любитель и ценитель восточной мудрости и философии, в которых писателя особенно привлекали школы и учения, проповедовавшие идею единства всего сущего, а также идею борьбы противоположных начал в недрах этого единства.

Разорванность сознания современного европейца, потрясенного в самых основах своего бытия, распавшаяся гармония между человеком и природой, человеком и обществом побуждали Гессе к поискам цельности, к такому объяснению и толкованию жизни, которое помогло бы восстановить утраченные основы, потерянную гармонию.

Восток, Азия в представлении Гессе — праматерь человека и человечества, некое древнее начало бытия, темное, земное, иррациональное и до сих пор держащее человека в кабальной зависимости, несмотря на все ухищрения разума. Восточный человек ближе к первоистокам, чем европеец, а восточная мудрость ближе к неразгаданной загадке сущего, чем все новейшие учения.

Связывая Россию с азиатским мистицизмом, Гессе пытался тем самым объяснить для себя и творчество Достоевского.

В 1920 г. в Берне появляются три статьи Гессе, объединенные общим названием «Взгляд в хаос»15 и вышедшие отдельной книгой. Две из них посвящены творчеству Ф. М. Достоевского («Мысли о романе Достоевского “Идиот”», 1919 г., «Братья Карамазовы или Закат Европы. Размышления при чтении Достоевского», 1919 г.). Третья — «Разговор о новых поэтах», 1920 г., — не имеет прямого отношения к русскому писателю.

Книга увидела свет в годы тяжелого духовного и творческого кризиса Гессе и по своей проблематике близка его роману «Демиан» (1918 г.) и философскому эссе «Возвращение Заратустры» (1919г.).

Размышления военных лет привели Гессе к проблеме ответственности. В конце 10-х годов начинаются мучительные поиски самого себя, «пути внутрь».

Только добравшись до дна личности, считает писатель, можно определить какие-то новые возможности ее развития, новые пути организации человеческого общежития.

По утверждению самого Гессе, роман «Демиан» начинает новый этап в его творчестве, связанный с войной. Так же как «Возвращение Заратустры» и «Взгляд в хаос», роман появился как определенный итог раздумий последних лет. В поисках разрешения проблемы вины и ответственности личности Гессе неизбежно должен был обратиться к вопросу о человеческой природе вообще. Основной смысл метаний главного героя романа, молодого Эмиля Синклера — поиски самого себя. Проводником и спутником на этом пути ему служит мистическая фигура Демиана. Личность Синклера в трудной борьбе «вылупляется» из мира как птица из яйца. Роман затронул животрепещущие психологические проблемы эпохи. В нем очень ощутимы влияния психоанализа, ницшеанства, гностики, и, что весьма существенно для дальнейшего творчества, уже здесь есть четкое разделение мира на две части — светлый, организованный мир родительского дома и запретный, но манящий, мрачный, чувственный мир улицы. В душе человека также борются два начала — чувственное, низменное и духовное, возвышенное.

Мысль о враждебности художника окружающему его миру бюргеров достаточно четко представлена фигурой Синклера.

Та же идея поисков самого себя, которая была гессевским ответом на метания эпохи, звучит и в «Возвращении Заратустры» с подзаголовком «Слово к немецкой молодежи». Само название возвращает к источнику — к Заратустре Ницше. Подражая стилю ницшевского пророка, Гессе призывает молодежь к самоусовершенствованию, к познанию своей судьбы, с какими бы страданиями ни был связан этот шаг. Не повторять чужие слова и не следовать чужим учениям должна современная молодежь, вернувшаяся с войны, а обрести свой собственный голос, найти его, выстрадать. Не агрессивный нигилизм Ницше, отнюдь не борьба за власть, а уединение, сосредоточенное внимание, осмысление, самоопределение личности, ее самоузнавание утверждаются писателем.

Знаток глубин человеческой психики, «подполья» человеческой души, Достоевский как никто другой отвечал своим творчеством новым идеям Гессе, и не его одного.

Исследователи говорят о взрыве всемирной популярности Достоевского на исходе первой мировой войны. Автор «Братьев Карамазовых» воспринимался на Западе «как пророк и предтеча всемирно-исторических потрясений. Художник, у которого осуждение капитализма, буржуазной эксплуатации приобрело небывалую в мировой литературе, трагическую, пронзительную остроту, оказался необычайно актуальным в те годы, когда дрогнули и заколебались самые основы буржуазного мира».

Восприятие творчества Достоевского в статьях Гессе 1919— 1920 гг. («Взгляд в хаос») в целом не противоречит уже сложившейся в начале XX в. европейской традиции, опиравшейся в Германии на исследование Нины Гофман (1899 г.), на идеи Бирбаума и Бара, писавших о Достоевском в 1914 г. Но Гессе вносит в это восприятие очень много своего, оригинального, зависящего от его собственных интересов и духовных исканий тех лет.

Едва ли можно утверждать, как это делают авторы обзора «Достоевский в Германии (1846—1921)»,17 что взгляды Гессе на Достоевского были чисто экспрессионистскими. К подобному суждению не побуждают ни сами статьи Гессе, ни его художественное творчество.

Вопреки традиции (Вогюэ, H. Гофман) Гессе в этих статьях оставляет в стороне проблему религиозных исканий Достоевского. Также вопреки традиции Гессе не считает основной чертой русского национального характера религиозность и веру. Он даже не берет на себя труд вступать в полемику по этому поводу, он просто обходит молчанием подобные суждения и ни разу не произносит слова «религия» в нужном контексте.

Таким образом, отпадает также идея «народа-богоносца», бытовавшая в среде европейской интеллигенции (ей отдавал обильную дань, например, Р. М. Рильке).

Особенности русского национального характера, русского человека и русской души Гессе видит в другом.

В своих статьях 10-х годов Гессе никогда не рассматривает романы Достоевского и их образы как воплощение неких конечных идей, как нечто завершенное и в себе замкнутое, будь-то даже идеи гуманизма, добра и любви или веры. В этом отличие точки зрения Гессе, предполагающей подвижность значений, от более радикальных, но статичных и уже поэтому самопроизвольных взглядов его современников.

Известно, что на переломе веков особой популярностью у немецкой критики также и модернистского толка начинает пользоваться роман «Идиот». Этому много причин. В частности, в князе Мышкине ищут утраченный гуманистический идеал, сопоставляют героя с Иисусом Христом. Мышкин представляется прообразом будущего человека.

Первая статья цикла «Взгляд в хаос» посвящена именно роману «Идиот». «Удивительно, — пишет здесь Гессе, — что мы совсем по-другому смотрим в лицо всем этим преступникам, истерикам и идиотам Достоевского, чем каким-нибудь преступникам и шутам других любимых романов, что они нам до неприятного близки, что мы их так странно любим, что мы находим в себе что-то родственное и подобное этим людям».18

Мышкина отделяет от других, по мысли Гессе, его «магическое мышление». Не ассоциативное, детское сознание, не любовь, не гуманизм, не презрение к миру материального делают его, как считает Гессе, вещей фигурой эпохи, а владение некоей тайной бытия. «Идиот временами близок к той границе, на которой суждение, противоположное каждой мысли, ощущается как истина».19 Но установление точки зрения на мир, рассуждает далее писатель, является первым условием всякой организации, всякой культуры, всякого общества и морали: «Кто воспринимает, хотя бы на момент, дух и природу, добро и зло как взаимозаменяемые, тот — самый страшный враг всякого порядка. Потому что здесь начинается противоположность порядка, здесь начинается хаос».

Хаос в понимании Гессе есть нечто, противостоящее традициям западного мира — государственным, конституционным, этическим. Хаос — отрицание устойчивых и апробированных основ жизни европейца.

Понятие «хаос» не носит в рассуждениях Гессе оценочного характера, это не есть зло, противостоящее добру в виде порядка, это другой тип человеческого сознания, который возникает перед европейцем в виде хаоса, в виде «заката Европы». «Совсем иной вопрос, как оценивать закат Европы. Здесь разделяются пути и идеи. Решительные приверженцы старого, верные почитатели освященной благородной формы и культуры, рыцари испытанной морали, все они могут лишь попытаться приостановить этот закат или его безутешно оплакать, когда он наступит. Для них закат — конец, для других — начало. Для первых Достоевский — преступник, для вторых — святой».21

Вот этот-то хаос и несет в себе с такой детской наивностью, с такой легкостью и неведением князь Мышкин.

В эпоху неоромантизма в Достоевском вновь видят национального русского писателя. А Россия на исходе второго десятилетия XX в. заставила о себе говорить, себя объяснять, т. е. заставила, по сути дела, западную интеллигенцию искать толкование революции и размышлять о ней.

Однако Россия в суждениях Гессе и многих других западно-европейцев — это форпост Азии. Поэтому хаос, или «магическое мышление» героев Достоевского в толковании Гессе, — вторжение азиатского сознания, прорыв подсознательного в организованное и упорядоченное европейское мышление. Превратно понятые революционные события в России давали повод к этим рассуждениям о прорыве, стало быть, об определенной угрозе и агрессивности азиатского начала.

Можно заметить, как изменился тон рассуждений Гессе по сравнению со статьей, написанной до Октябрьской революции 1917 г. Там «русские добродетели» выглядели иначе — пассивность, смирение, терпение, страдание, здесь — хаос, угрожающий проглотить Европу.

Сколь бы парадоксальной ни казалась эта цепь мыслей, в ней есть определенная последовательность и смысл.

Можно и здесь обратить внимание на исключительно психологический аспект толкования проблемы.

В согласии с модернистской рецепцией Достоевского Гессе тоже видит в идеях русского писателя угрозу западной цивилизации, однако, в отличие от своих европейских современников, не усматривает в этом трагедии для Европы, а пытается принять это как историческую необходимость, как данность, которую Европа должна принять. Она отзывается на эти идеи охотнее, чем принято считать, и «русский человек», Карамазовы и Мышкины, давно уже расселились по Европе, в частности по Германии: «...мы видим в Мышкине и во всех этих фигурах не образец для подражания в смысле “Таким ты должен стать!”, а необходимость в смысле “Через это мы должны пройти, это ваша судьба!”».22

По мнению Гессе, Достоевский не дает ответа на вопрос о будущем, не знает этого ответа и сам Гессе. Позиция объективного наблюдения, занятая Гессе, не позволяет ему строить прогнозы, поэтому он пытается исходить из того, что дает сама жизнь: «Будущее неясно, но путь, который здесь (а «Идиоте», — А. Б.) показан, однозначен. Он означает реорганизацию души. Он ведет через Мышкина, он требует „магического” мышления, принятия хаоса... не для того, чтобы там остаться, не для того, чтобы стать животным или первобытным белком, а чтобы вновь сориентироваться, чтобы предпринять новое сотворение, новую оценку и классификацию мира. Каждый идет этим путем в одиночку, каждый за себя. Каждый из нас в какой-то момент своей жизни будет стоять у мышкинского предела, где кончаются истины и могут возникнуть новые».23 Любопытно отметить, что здесь же Гессе противопоставляет революцию индивидуальному пути «реорганизации души»: «Никакая программа не научит нас отыскать этот путь, никакая революция не распахнет к нему ворот».24 Это упоминание революции важно для исследования мировоззрения Гессе.

Цитированные слова Гессе показывают, что в эти годы в сознании писателя продолжался, видимо, постоянный подспудный внутренний спор об идее революции. Вероятно, именно это заставило Гессе столь пристально приглядываться к Достоевскому и искать в нем идейного союзника. Однако сама сближенность проблем Достоевского и идей революции во взглядах Гессе чрезвычайно знаменательна — отблески минувших русских революций в сознании Гессе оказались своеобразно связанными с творчеством и идеями Достоевского.

Как известно, стремление европейской интеллигенции объяснить революционные события в России психологическими и национальными особенностями русских породило в ее сознании понятие и проблему «славянской души». Загадочность и немотивированность поступков, иррациональность и аморализм казались характеристикой «славянской души». Вкус к подобным размышлениям ощутим, например, в «Волшебной горе» Т. Манна.

Гессе тоже не миновала эта идея. В его статье «Братья Карамазовы или Закат Европы» (подразумевается не роман, а человеческий тип, названный Карамазовыми) речь идет о «русском человеке».

Какими разными ни выглядели бы Карамазовы от Федора Павловича до Алеши, они вместе, считает Гессе, и составляют «русского человека», «...”русский человек” — это не “истерик”, не пьяница или преступник, также не поэт, не святой, а только всё вместе, одновременность всех этих свойств... В этом человеке внешнее и внутреннее, доброе ж злое, бог и сатана сосуществуют».25 Всех Карамазовых объединяет, по Гессе, своего рода нравственная индифферентность, всеядность, этический конформизм. То, что для старца Зосимы (он тоже входит в понятие «Карамазовы» или «русский человек») лишь склонность, у Ивана Карамазова доведено до полного осмысления и философского обобщения: «у старца Зосимы преобладает еще идеал справедливости, он различает еще между добром и злом, только предпочтение отдает с большей охотой злу».26 Отказом от всякой этики и морали в пользу всепонимания и вседопущения называет это свойство Гессе, но в то же время он говорит в этой связи о провозглашении новой, опасной, жуткой святости.

Определенная метафизическая устойчивость понятий очевидна в суждениях Гессе. Добро и зло предстают в них как два не граничащих между собой царства. С другой стороны, и стерильно-психологический аспект рассмотрения проблемы, избранный Гессе, не дает ему свободы суждений. Достоевский, который действительно препарировал зло, безусловно никогда не отдавал ему предпочтения. Старец Зосима, кроме зла, постигал еще и безгрешность человека во зле, он знал, что, свершая зло, человек может оставаться и невинным, и страдающим, и бессильным. Тут-то и рождается волна социального обвинения в творчестве Достоевского, неприятия социальных условий существования, как бы стихийно эта тема ни возникала. Слишком социально у Достоевского зло, слишком безудержен протест против него, выражающийся в формах того же зла. Здесь-то и могла западная мысль ощущать угрозу европейским устоям, а также стремление объяснить революцию через Достоевского или хотя бы сблизить революционные сдвиги в России с идеями Достоевского. В подобных попытках нет логической строгости, пока толкование Достоевского остается в границах психологических и не более того, как это свойственно также и Гессе.

Ошибаются те, говорит писатель, которые с ужасом и проклятиями ждут рождения карамазовского мира в виде устрашающей катастрофы с громом и грохотом, или в виде революции с резней и насилием, или в виде победы преступного начала, коррупции, воровства, убийств и всех пороков. Тайну Карамазовых Гессе видит не в явной преступности, приносящей материальные плоды, не в том, что, скажем, убивают, а в том, что способны к любому преступлению, готовы к нему, что свыклись с возможностью преступления.

Карамазовы как тип стали возможны, по мнению Гессе, потому, что сдала свои позиции традиционная европейская культура, древние устои цивилизации, которые издавна противостояли животному началу в человеке, его низменным инстинктам. О кризисе европейской культуры на рубеже веков Гессе говорил неоднократно с неизменной болью и в своих антивоенных статьях, и в своих художественных произведениях.

С кризисом культуры, ее слабостью, с ее «усталостью» Гессе связывает высвобождение огромного запаса животной энергии, инстинктов, которые прежде были скрыты, обузданы культурой, или моралью. Тезис явно обнаруживает свое происхождение от фрейдовских и ницшеанских идей. Развивая мысль далее, Гессе включает в эту систему и Шпенглера, рассуждая о смене культур, их старении, умирании и возникновении новых (термин «закат Европы» тоже от него).

Гессе полагает, что на перепутье (а именно такой момент переживает Европа), на перекрестке, на повороте к большим переменам и возникает тип Карамазовых, «русский человек», который посягает на «principium individuationis». Порождение смутного времени, этот человеческий тип, по Гессе, не может быть постоянным, он промежуточное явление жизни. Гибель старой Европы предвещает и Иван, вступающий в споры с чертом — символом подсознания, и Смердяков — нелегальный Карамазов, убежденный убийца, который, однако, уверен в вездесущности бога, и Хохлаковы, особенно дочь, истерия которой обнаруживает таинственную связь с грядущей моралью.

На мнимый вопрос читателя, а могут ли придуманные персонажи романа означать конец Европы, Гессе отвечает утвердительно.

Герман Гессе, и в этом его позиция близка экспрессионистской, не воспринимает Достоевского как явление только художественное, только литературное, а видит в его творчестве такую сопричастность самой жизни, которая выбивается из любой формы, организующей и гармонизирующей произведение искусства, и делает его событием действительности, событием реального существования человечества: «... его творчество восхищает нас не выражением гениальной проницательности и мастерства, не художественным воплощением мира, в основном известного нам и привычного, нет, мы воспринимаем это творчество как пророческое, как предвосхищение распада и хаоса, который, как видно, поглощает Европу не только изнутри, но с некоторого времени и снаружи».27

Это не означает, что Гессе отказывает романам Достоевского в художественной ценности, он только перемещает акцент с художественной их стороны на содержательную, на познавательную еще и потому, что придуманное, изобретенное, сконструированное в романах, по мнению немецкого писателя, тоже многозначительно говорит о «закате Европы». Указывая здесь на одну из деталей замысла Достоевского в «Братьях Карамазовых», на одну сюжетную хитрость, на невиновность Карамазовых, Гессе очень близок к открытию социального смысла и подтекста романа. Сколь бы ни были опасны братья и их отец, они все же уголовно не виновны: «Единственные убийцы в этом романе, который повествует почти сплошь об убийстве, разбое и вине, единственно виновные в убийстве — это прокурор и присяжные, представители старого, доброго, оправдавшего себя порядка, это буржуа и прочие безупречные люди».28 Вывод, казалось бы, напрашивается сам собой, ибо смещение вины у Достоевского многозначительно, это его, Достоевского, распределение ролей. Но Гессе не указывает на «буржуа и прочих безупречных людей» как на виновников зла в широком смысле, он останавливается перед фактом как перед загадкой: «Но у Достоевского невинность преступников и вина судей совсем не является просто ловкой конструкцией, она так ужасна, она возникает и растет так подспудно и в такой глубине, что перед ней оказываешься почти неожиданно, можно сказать, только в последней книге романа, как перед стеной, как перед всей болью и бессмысленностью мира, как перед всем страданием и нелепостью человечества».29

Статья о «Братьях Карамазовых» заканчивается развернутой аллегорией, описывающей нынешнее положение России и будущее Европы: «Уже половина Европы, уже по крайней мере половина Восточной Европы по пути к хаосу пьяно балансирует на краю пропасти в священном безумии и поет, поет пьяно и гимнически, как пел Дмитрий Карамазов. Бюргер смеется оскорбленно над этими песнями, святой и провидец слушает их со слезами».30

Третья статья цикла «Взгляд в хаос» подтверждает как будто, что в Европе, в частности в Германии, и, еще уже, в духовной жизни, в литературе, начинают происходить сдвиги, предсказанные, по Гессе, творчеством Достоевского.

Написанный в древней традиции философского диалога «Разговор о новых поэтах» примыкает к статьям о Достоевском.31 В этих статьях, как уже было сказано, Гессе не раз обращался к вопросу, о том, насколько литература может служить измерителем эпохи, насколько надежны ее приемы и можно ли опираться на литературу, на персонажи и ситуации художественных произведений в оценке реальной действительности. В философском диалоге, не связанном с Достоевским, Гессе доказывает основательность своей точки зрения. Речь идет о переломном для Европы, как считает писатель, времени, о послевоенной эпохе и ее литературе.

В диалоге участвуют два лица: «Бюргер Кебес, наживший во время войны несметное богатство, нанял себе в учителя академика Теофилоса, который должен просвещать его интеллектуально и в вопросах хорошего вкуса».32

Известная в творчестве Гессе проблема несовместимости бюргерского и духовного начал, буржуазности и культуры возникает здесь вновь и заметна уже в этих цитированных предваряющих диалог словах. Форма философского диалога позволяет Гессе обнажить суть проблемы, ее основу — «Спрашивай же, Кебес, бросай свою монетку в автомат моей просвещенности!».33

Теофилос объясняет своему оппоненту, что в мире и в душах людей происходит переворот, падение веры в авторитет и власть. Старые авторитеты и старые силы привели к несчастьям, войне, голоду, к огромным человеческим жертвам и поэтому утратили свой смысл. Эпоха, которая настает теперь, это эпоха, когда рухнули старые ценности, но еще не возникли новые. Искусство и литература переживают тот же кризис и отражают его. То, что казалось священным, идеальным, возвышенным воспринимается теперь как карикатура. Г. Гессе достаточно точно фиксирует социальный смысл этого переворота: «Не вы ли, ты и твои друзья, верили в то самое благородство души, которое провозглашали старые поэты — и не вы ли, вооруженные этой прекрасной и чистой верой, делали свои блестящие дела? Не вы ли обогащались на войне, которая всех остальных сделала нищими и принесла им мучения и страдания?».34 Отказ современной молодежи от старых идеалов и идей Гессе объясняет теми же социальными причинами. Пока господин Кебес торговал кожами и овсом и становился все богаче и жирнее, эта молодежь лежала в окопах, должна была выстрадать трагическую бессмыслицу войны: «Если же теперь богатый и жирный господин Кебес еще верит в идеалы и в поэтов своей юности, то он прав. Но не менее права эта молодежь, когда она во все это не верит».35

Итак, современная поэзия — это литература поисков нового, иного, другого пути для человечества и другого слова. Вот почему, объясняет Гессе, эта новая литература не обращается уже больше к господину Кебесу и пренебрегает своей «святой» задачей — возвысить и облагородить его, Кебеса, душу.

Пожалуй, можно утверждать, что в этом своем сочинении Гессе высказался решительнее и тверже, чем в статьях о Достоевском, что здесь доведены до логического финала многие размышления о русском классике. Во всяком случае, основное, что оставалось недосказанным там, сформулировано здесь. Достоевский, как считает Гессе, опередил свое время и предсказал эпоху катастроф и сдвигов. Рассуждая о подвижности категорий вины и невинности в «Братьях Карамазовых», Гессе, как мы помним, останавливался в нерешительности перед этим загадочным феноменом. В «Разговоре о новых поэтах» Гессе открывает недвусмысленно социальную суть предсказанных еще Достоевским сдвигов и переворотов. Естественно, философский диалог должен отбрасывать отсветы идей, мыслей, рассуждений и на статьи о Достоевском, в частности на размышления о вине и невиновности Карамазовых. Едва ли можно поэтому отделять последнюю статью цикла Гессе от первых двух, как это уже неоднократно делалось в различных изданиях.

В 1925 г. Г. Гессе вновь обращается к русскому писателю и пишет небольшую статью «Достоевский». Кажется, бурные годы в восприятии Достоевского для Гессе уже миновали, трепет, страх, восторг неожиданных открытий — все это позади. Теперь же впечатления улеглись, обрели пропорции, гармонизировались и уложились в определенную систему.

Статья написана за два года до романа «Степной волк» (1927 г.), отразившего тогдашние трагические настроения автора, показавшего одинокого героя, мечущегося в поисках радости, счастья, человеческого дружелюбия, в поисках жизненной гармонии. Представление о бытии как о вечной непримиримой борьбе добра и зла, света и тени, жизни и смерти, животного и человеческого, культуры и мещанской буржуазности лежит в основе этого романа, в основе его структуры.

Найти способ восстановления распавшегося единства Гессе будет пытаться каждый раз заново в каждом новом произведении.

Подобные попытки запечатлены и в романе «Степной волк», и в статье «Достоевский».

Гессе считает, что мир творений Достоевского обретает бездонную глубину и величие благодаря двум основным силам, в нем скрытым, и в борьбе этих сил. Первая подразумевает неверие в человеческую природу и ее добрые начала, зависимость человека от зла, от низменного и подлого, отчаяние поверженного человека. Этот «первый голос утверждает смерть, отрицает надежду, отказывается от всех интеллектуальных и поэтических украшений и смягчений, которыми мы с помощью приятных поэтов привыкли обманывать себя относительно опасности и жестокости человеческого существования».36 Второй голос — совесть человека, которая должна противостоять войне и страданию, подлости и низости жизни. Совесть кажется Гессе единственной дорогой, которая через ад и смерть ведет человека к смыслу и сущности, к вечности. Эта дорога открыта каждому, хотя часто люди долго и отчаянно борются с собственной совестью, грешат против нее. Другие живут в дружбе с совестью, это немногие счастливые, святые, жизнь касается их только снаружи, но никогда не замутняет их сердца, оно остается вечно чистым. Таким Гессе называет здесь князя Мышкина.

Итак, если в статьях 1919 г. Гессе считал князя Мышкина человеком с «магическим мышлением», т. е. несущим в себе хаос, приятие зла, отрицание порядка, организации, морали, несущим закат Европе, то теперь в рассуждениях Г. Гессе очевидна новая стадия разрешения мировоззренческих проблем, стадия синтеза. Переходная эпоха миновала, миновала угроза вторжения «азиатского мировосприятия», и в князе Мышкине больше такая угроза не таится. Основной добродетелью любого человека, и в частности князя Мышкина, названа совесть, которая не исключает соприкосновения с грязью, преступностью и несправедливостью мира, т. е. со злом, но и выводит за пределы этого зла.

Если в Карамазовых Гессе прежде ужасало приятие зла в идее, то теперь оно включено в понятие «совесть».

Мировоззренческие категории Гессе к 1925 г. приобрели, как видно, большую гибкость, стали диалектичное. В этом оформлении взглядов Гессе неоспоримую роль сыграл именно Достоевский, творчество которого повлияло на Гессе, т. е. поставило вопросы, заставило задуматься над ними и переосмыслить свои прежние суждения. Стоит здесь напомнить о том, какое огромное значение придавал Гессе идее внутренней борьбы и единства противоречивых начал жизни, идее диалектической. В определенном смысле эта идея — одна из основных в его творчестве, и сформировалась она не без влияния Достоевского.

В нравственном стоицизме Достоевского Гессе усматривает близость его к Бетховену, в умении «на краю бездны» познать «счастье, мудрость и гармонию», так как вера в смысл человеческого существования, считает Гессе, может быть только выстраданной.

Можно утверждать, что у Гессе по-прежнему преобладают психологические мотивировки и толкования исторических, социальных процессов и ситуаций.

В одной из прежних статей о Достоевском («Братья Карамазовы или Закат Европы») Гессе декларировал эту свою точку зрения, психологическое объяснение истории. Он говорил, что закат Европы можно себе представить и как некие психологические изменения в умах и душах одного лишь поколения. Но этим изменениям Гессе придает огромное значение: «Античность, этот первый образ европейской культуры, погибла не от Нерона, и не от Спартака, и не от германцев, а “только” от зародыша идеи, пришедшего из Азии, от простой, старой, очевидной мысли, которая давно существовала и которая тогда приняла форму учения Христа». Итак, Герман Гессе обращался к творчеству Ф. М. Достоевского неоднократно в разные периоды своей жизни. Упоминания о Достоевском встречаются часто и в последующие годы (после 1925 г.) в статьях о литературе, в письмах. Для молодого Гессе Достоевский, его мир, его идеи знаменовали целую эпоху существования человеческого общества, эпоху, которая формировала мировоззрение и самого Гессе. Разное отношение к русскому писателю в разные годы говорит о том, что Достоевский для Гессе все время оставался актуальным, а также о том, что восприятие Достоевского зависело от того развития и той эволюции, которую претерпевали его собственные взгляды. Бесспорно, однако, что над, загадкой Достоевского Гессе задумывался под влиянием революционных событий в России разных лет. Бесспорно и то, что мир европейской духовности получал на фоне этих событий совершенно неожиданную и новую окраску. Гессе это увидел и отразил в своих статьях.

Существует, безусловно, и другой аспект проблемы «Достоевский и Гессе» — влияние Достоевского на художественный мир Гессе.38

Говоря о зависимости Гессе от Достоевского, следует, видимо, иметь в виду влияние на Гессе не подлинного Достоевского, а того Достоевского, который существовал в воображении Европы первой четверти XX в., с теми изменениями, что вносил в это восприятие Гессе. Речь идет о воздействии на умы некоей фикции, некоего феномена, названного Достоевским, но имеющего мало общего с истинным Достоевским. Факт, в некотором смысле неожиданный и даже парадоксальный, но факт, который приходится учитывать, так как он часто имеет немаловажное значение в процессе развития литературы, в формировании вкусов, взглядов, суждений целых эпох. Так это, кстати, и случилось с Ф. М. Достоевским.

Роман «Степной волк» дает некоторое основание для рассуждений о влиянии Достоевского на Гессе.39

Гессе видел в творчестве русского писателя предвестье общественных и духовных кризисов. В эту пору его самого также начинает интересовать кризисный человек, человек на перепутье. Герой романа Гессе — одинокий, отчаявшийся, носящийся с мыслью о самоубийстве, степной волк среди людей. Гессе изобретает для своего Гарри Галлера опытную ситуацию — отрезает его от общества, от родины и в стерильных условиях рассматривает под микроскопом его одного с его больным внутренним миром. Герой сам причина своих мучений. Гессе лишает его поступков, действия, внедренности в мир. Вместо этого Гарри наделен химерами, видениями, навязчивыми идеями, игрой больного воображения. Не то у Достоевского. Его герои действуют, участвуют в жизни других, у них есть поступки. Для Достоевского и его героев главный вопрос существования — как жить среди людей. Вопрос Гарри Галлера — как жить без людей, вне общества. Разделение давно свершилось, и обратного пути нет. Идеи и проблемы Гессе, навеянные Достоевским, приобретают чисто умозрительный характер. Сколь бы ни были сложны мучительные вопросы Достоевского, они есть проблемы практического бытия.

По-видимому, под влиянием Достоевского так отчетливо встает перед Гессе в этом романе проблема зла. Но понимание зла у немецкого писателя иное. Зло, от которого бежит герой Гессе, — это буржуазность, мещанство, умирание культуры, забвение ее. Достоевского же интересует гораздо больше человеческий аспект зла. Зло в том, что человек страдает, что мир вынуждает его страдать, лишает права на человеческое достоинство.

Интерес к внутренней жизни личности, подспудным движениям души, к интимным, глубочайшим слоям сознания рождается у Гессе не без влияния Достоевского, хотя не нужно забывать также и о европейских предшественниках Гессе в этой области. Принятое от Достоевского осложнялось различными иными наслоениями (например, фрейдизмом). Собственно, описанию внутренней жизни героя и посвящен роман «Степной волк». Для исследования этой жизни Гессе создает огромную конструкцию «магического театра». Эта схема должна символизировать глубины человеческого «я». Гарри Галлер в состоянии наркотического опьянения путешествует по разным отсекам и помещениям «магического театра», где ему показывают разные, порой противоположные, стороны его личности, его внутренние, неиспользованные возможности, его задатки, иногда даже преступные. В «магическом театре» Гарри убивает свою возлюбленную Гермину. Сцена эта кажется пародийно связанной с ситуациями и мотивами Достоевского, особенно, когда выясняется, что, убив своего двойника Гермину, Гарри убил в ней самого себя, свои собственные идеи. Эта сцена разыграна как один из «аттракционов» «магического театра», где вместо людей и предметов действуют только их изображения. Судьи обвиняют Гарри в оскорблении законов «театра», в отсутствии юмора, в непростительной серьезности. Вопрос, «все ли дозволено», возникает и здесь, но в совершенно неожиданном одеянии. Вслед за «русским человеком» Достоевского европеец Гарри должен тоже приблизиться к «мышкинской черте» и узнать, что и в нем живет зло, что и он способен убить. На этом уровне, по-видимому, кончается для Гессе возможность постичь трагические идеи Достоевского. О том же свидетельствовали и статьи. Как бы ни формулировал Раскольников свою идею, ее смысл не в том, способов или не способен человек убить, а в том, раб он или царь, червь или бог.

Для того чтобы показать глубины «я», Достоевскому не требуется вспомогательных конструкций, эти глубины открываются в поведении, в действиях человека, в его обыденной жизни среди живых людей. Атмосфера бытия героев, конечно, сгущена, она экстракт, но экстракт из реальности, а не из горних сфер.

Умозрительная отвлеченность, абстрактность раздумий о жизни, свойственная Гессе, определяет характер его гуманизма. Интерес Гессе к человеку спекулятивен, метафизичен. Его творчество не знает поэтому той щемящей тоски по человеку, той надсадной боли за человека, без которой немыслим Достоевский. Гессе ближе другой аспект проблемы — не столько человек, сколько человечество, его культура, искусство, цивилизация.

Понимание культуры у Гессе, как очевидно, традиционно европейское, даже несколько гелертерское. Это культура ума, культура знания, культура философии и искусства. Однако как подозрительна подобная европейская культура для Достоевского в Иване Карамазове! Она ущербна и развращающа, она разъедает человеческую душу, убивает в ней способность любить, прощать, сострадать. Но ведь именно эти человеческие добродетели всегда, с фольклорной поры истории русской литературы, были в ее представлении чуть ли не самой существенной принадлежностью человека. Эти свойства уже по своему смыслу предполагают определенную общность людей, соборность, в которой преобладает принцип единения. Естественно поэтому, что Гессе говорил в статьях об угрозе со стороны карамазовского типа принципу индивидуализма, старому столпу европейского духа.

Необходимо отметить, что в поздних произведениях и сам Гессе будет искать для своих героев возможности и пути к человеческой общности, к земной, обыденной жизни. Но для того чтобы стал возможным этот путь в «Игре в бисер», нужен еще один удар со стороны действительности. Таким толчком после первой мировой войны, революционных событий в России и Европе станет для Гессе, как и для многих его современников, наступление фашизма в Германии.

Разговор о влиянии Достоевского на Гессе неизбежно сводится к выяснению непохожести двух авторов, к выявлению скорее различий, чем сходства. И это логично, так как речь идет не о приложении идей одного к творчеству другого, не о наложении идей, не о кальке, а о творческом процессе освоения, осмысления, притяжения и отталкивания, собственно, о результате этого постоянного процесса, результате, который всегда оказывается сложным конгломератом идей, эмоций, влияний, спаянным целостностью творческой личности в некое мировоззренческое единство.