Авторы: 159 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  184 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

3

 

При всем глубоком своеобразии трепетно-любовного отношения Рильке к России и к Достоевскому на отношении этом лежит печать той эпохи, когда оно сформировалось. Рильке посетил Россию в начале XX в., до революции 1905 г. И хотя после этого австрийский поэт продолжал напряженно думать о ней, а в конце жизни он стал современником новой, советской России, в сознании его постоянно продолжал жить образ той России, какую он увидел в 1899—1900 гг., — России бескрайних полей и почерневших деревенских изб, церквей и монастырей. Не случайно отречение Толстого от своего художественного творчества Рильке воспринял как малопонятное ему и, в сущности, прискорбное недоразумение. Не только Россия революционного пролетариата, но и Россия крестьянских мятежей, Россия 1905 года вообще остались вне поля зрения австрийского поэта. Та «святая» Русь, к которой он относился с глубокой и трогательной любовью, которая мощно притягивала его и противостояла в его глазах буржуазной Европе, была Россия, еще не знавшая освободительного движения, не прошедшая через школу революции и борьбы классов.

После 1905 г. такое отношение к России становилось все менее возможным. Если в восприятии Рильке и многих других людей его поколения тихая и «святая» Россия противостояла греховной Европе, то в последующий период исторические судьбы Европы и России всё чаще связывались в сознании немецких писателей, выступили в историческом переплетении, в единстве.

И этом отношении характерны статьи о Достоевском немецкого писателя-гуманиста Г. Гессе (1877—1962).24

Гессе принадлежит пять статей о Достоевском, созданных на протяжении десятилетия — с 1915 по 1925 г. Они не раз привлекали к себе внимание исследователей Достоевского и Гессе и по-разному истолковывались ими, так как ход мысли автора в них нередко своеобразно «капризен», не лишен противоречий, а отдаленные его мысли, вырванные из контекста, допускают разные толкования. Чтобы верно оценить пафос статей Гессе и их историческое значение, нужно вспомнить, как воспринимали Достоевского предшественники Гессе и уяснить, что нового по сравнению с ними вносила в сознание немецкого общества его трактовка Достоевского.

Уже в своей первой статье 1915 г., посвященной «Подростку» (впервые прочитанному им в 1905 г.), Гессе отчетливо формулирует полемический смысл своего понимания Достоевского. Отвергая взгляд на него как на писателя, в романах которого западного читателя привлекает прежде всего их «детективный», фабульный интерес, Гессе заявляет, что со временем острота чисто «фабульного» восприятия романов Достоевского ослабнет. Но при этом тем более явственно для Запада выступит наружу главное в Достоевском: огромное духовное содержание.

«Книги, подобные “Идиоту”, “Раскольникову” и “Братьям Карамазовым”, — заявляет Гессе (и эту оценку творений Достоевского он сохранит навсегда), — будут в грядущем, когда все внешнее в них устареет, восприниматься человечеством в их совокупности так, как мы сейчас воспринимаем Данте, едва ли понятного в сотне отдельных мелочей, но вечно живого и потрясающего нас, ибо в нем запечатлен поэтический образ целой эпохи мировой истории».25

Напряженность художественного мира Достоевского, — пишет далее немецкий писатель, — обусловлена тем, что его герои живут и мучаются не только своей личной жизнью и личными страданиями, но жизнью и муками своего поколения и более того — своего народа. Книги Достоевского ведут читателя в «дикий, безжалостный, жесткий, безобразный мир, в подлинный дантовский “Ад”».26 Но в том же Петербурге Достоевского читатель встречает и представителя народа, чистого душой, мудрого и наивного странника Макара Долгорукого, и Версилова, способного к «всеобщему болению за всех», утверждающего, что долг дворянина — помочь хотя бы одному человеку, как долг крестьянина — посадить дерево.

Эта высокая гуманность, свойственная Достоевскому и его героям, утрачена современным Западом, — утверждает Гессе. И если одним из последствий мировой войны (напомним, что статья написана в 1915 г., в Швейцарии, где жил Гессе, боровшийся вместе с Р. Ролланом против разгула милитаризма и шовинизма) будет ускорение развития России, ее европеизация и сближение с Западом, — то перед народами Запада, в том числе Германией, стоит не менее важная задача — воспринять умом и сердцем гуманизм Достоевского и других русских писателей, без чего невозможен выход Европы из тупика, в который ее привела война. При всей силе и страстности тех размышлений о трагических судьбах европейской культуры и об «уроках» гуманизма Достоевского, которые отражены в статье Гессе о «Подростке», в ней проявилась и слабость, присущая его тогдашней, гуманистически-пацифистской позиции. Вызванное войной разочарование в европейской культуре привело Гессе к своеобразному утопическому противопоставлению «европейского» и «азиатского» культурного миров. Причем если современная Европа мыслилась им под знаком буржуазного милитаризма и бескрылого практицизма, то в Азии Гессе был готов в эти годы видеть некую идеальную, вечную «прародину» человечества. Отсюда — стремление связать также и гуманизм Достоевского, гуманизм русской литературы вообще с внеевропейской, «азиатской» культурной традицией, противопоставляемой «старой» Европе, — мысль о «закате» которой была свойственна часто на рубеже 1910—1920-х годов не только реакционерам типа О. Шпенглера, но и гуманистически настроенным буржуазным мыслителям типа Гессе.

Продолжением размышлений Гессе над трагическими судьбами потрясенной войной Европы, а также значением Достоевского для духовного возрождения послевоенной Германии и человечества явились статьи об «Идиоте» и «Братьях Карамазовых», написанные в1919 г. и включенные в книгу с симптоматическим для промели их появления названием «Взгляд в хаос» («Blick ins Chaos», 1920) .27

В обоих названных статьях, написанных после Октября и под его непосредственным впечатлением, Гессе утверждает мысль о взаимосвязанности исторических судеб России и Германии, Европы и Азии. Исходя из этого он, в отличие от Рильке, стремится раскрыть смысл творчества Достоевского, его «пророческое» значение.

Буржуазная Европа создала в результате долгой упорной культурной работы поколений, утверждает Гессе, свой твердо установленный порядок, свою прочную шкалу культурных ценностей, свое твёрдое понимание «добра» и «зла». Однако все созданные ею ценности относительны. Для современного поколения людей Запада они потеряли свою устойчивость, стали подвижными и текучими. В том, что было освящено веками и непоколебимо считалось «добром», для них открылось зло, а в том, что считалось злом, — своё добро. В этом смысле современная ступень развития «европейского общества — эпоха беспорядочного брожения и самопознания, эпоха «хаоса», сменившая эпоху «порядка».

Однако было бы глубоким заблуждением оплакивать потерю буржуазной культурой прежней солидности и «добропорядочности». Помутнение традиционных ценностей буржуазного мира было не только исторически закономерным — оно в конечном счете должно принести человечеству исцеление, способствовать его подъему на более высокую ступень. В этом смысле современный «хаос» — шаг вперед. От него становится возможен дальнейший путь — не назад, к старому буржуазному миру, а к новой, преображенной Европе.

Русские писатели — в том числе Достоевский — не были ограничены нормами буржуазной культуры. Они открыли миру иную шкалу ценностей, иное измерение человека. В этом их особая ценность для современного Запада.

Князь Мышкин, герои «Карамазовых» руководствуются другими моральными нормами, чем образованный европеец XIX и начала XX в. с его твердыми представлениями о добре и зле. В них совершается непрерывная внутренняя диалектика, в ходе которой обнаруживается относительность традиционных норм добра и зла, — последние нередко меняются местами. Через бесстрашное познание скрытого зла в самих себе герои Достоевского идут к самопознанию и к очищению от зла.

В этом — причастность Достоевского и его героев к той вечной «первичной», бесформенной и неупорядоченной творческой силе, которая движет природой и историей. Она противоположна узкому, «евклидовскому» сознанию современного европейца, и в этом смысле она сродни древнему хаосу. Но в ней — залог обновления, движения и развития.

Задача европейской культуры состоит в новом приобщении к «хаосу» — к творческим силам природы. Лишь приобщившись к миру природы, к вечным, подземным глубинам бытия, она может познать самое себя, возродиться, обрести новое лицо. Но это означает также обращение к Азии, «праматери человечества», а следовательно, и обращение к человеку Достоевского — носителю той «хаотической», бесформенной и неупорядоченной, с «западной» точки зрения, но вместе с тем не отравленной ядом буржуазного сознания, кипящей первозданной творческой энергией и силой самоотрицания «магической» души, которой Гессе восхищается в героях русского романиста. Они являют современному западному человеку не иной, чуждый ему культурный мир, а собственное его настоящее и будущее, служат для него символом того целительного, первозданного хаоса, первый шаг навстречу которому уже сделан им, призывом к погружению в себя, к бесстрашному самопознанию.

Такова суть идей Гессе, выраженных в статьях о Достоевском 1919—1920 гг. Позднее, в 1925 г., Гессе еще раз вернулся к образу русского писателя, выразив свою итоговую оценку общего значения и смысла творчества великого русского романиста. Однако эта последняя статья Гессе о Достоевском не имела того общественного резонанса, какое имели его выступления 1919— 1920 гг., столь симптоматичные для переживавшегося в то время Германией исторического момента. Революция 1918 г. в Германии только что потерпела поражение. В этих условиях перед немецкой буржуазной интеллигенцией остро стоял вопрос: должна ли Германия идти назад, к знакомому, старому буржуазному «порядку» — или ее задача двигаться вперед, хотя бы ей пришлось при этом пройти через крушение старых ценностей и «хаос». Хотя в умозрительной, иносказательной форме писатель-гуманист Гессе все же дал на этот вопрос свой — и притом недвусмысленный — ответ. Человек Достоевского, носящий в своей душе весь мир и стремящийся к бесстрашному самопознанию, а не добропорядочный буржуа, твердо верящий в установленный порядок и его границы, — таков идеал, выдвинутый им в статьях 1919—1920 гг. При всей неясности и туманности, присущей статьям Гессе и его тогдашнему мировоззрению, это был, с одной стороны, призыв к культурному сближению Запада и Востока, Германии и новой России, а с другой — признание преимуществ мятежного, «хаотического» русского человека перед западным буржуа, выдвижение небуржуазного человека России и Востока в качестве необходимого буржуазной Европе примера нравственной свежести и силы, несмотря на присущую им беспокойную «неупорядоченность» и «хаотичность».

И все же призыв Г. Гессе к синтезу европейской культуры с азиатско-восточной «первозданностью», символом которой для него в начале 1920-х гг. был не только Достоевский, но и буддизм, индуизм и ряд других явлений культуры Востока, имел свою слабую сторону. Отождествляя «хаос» неиспорченной буржуазным миром человеческой души, близкой к первозданным, творческим силам природы, с иным хаосом, — порожденным крушением буржуазной цивилизации, Гессе — вольно или невольно — как художник и мыслитель — сближал оба эти «хаоса». Человек Достоевского сливался для него поэтому с человеком Ницше, а религии и учения классических мыслителей Востока с фрейдистским учением о глубинах «подсознательного». Ошибочность такого сближения Гессе ощутил значительно позднее. В романе «Степной волк» («Der Steppenwolf», 1927), проанализировав историю трагических блужданий своего героя-двойника Гарри Галлера в потемках его больной и «хаотической» души, Гессе придал ей поэтому новый, более глубокий смысл. Лишь познав все глубины самого себя, а вместе с тем ощутив в себе потенциальную способность к злу и преступлению и ужаснувшись ей, его герой приходит к самоочищению, к способности обуздать темные силы своей души и благодаря этому достигнуть искомой ступени высшей, гуманной человечности. Это была не простая художественная иллюстрация к идеям статей 1918—1919 гг., но и шаг вперед в развитии писателя, шаг к окончательному его разрыву с настроениями ницшеанского аморализма, от власти которых Г. Гессе еще не вполне освободился в статьях о Достоевском и других своих произведениях 1910—1920-х гг., где он нередко настойчиво и тщетно стремился примирить между собой гуманизм и ницшеанство.