Авторы: 159 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  184 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

2

 

Знакомство с Достоевским сыграло в 1890—1900-е годы большую роль не только для идейного и художественного самоопределения того поколения писателей, которое пришло на смену писателям-натуралистам в самой Германии. Не меньшее значение оно имело и для того отряда представителей литературы немецкого языка, развитие которых протекало на территории тогдашней Австро-Венгерской монархии. Изучение истоков творчества почти всех крупных немецко-австрийских писателей XX в., уроженцев Праги и Вены, — Р. М. Рильке, Ф. Кафки, М. Брода, Ф. Верфеля, Г. Мейринка, С. Цвейга, И. Рота — показывает, что Достоевский оказал на каждого из них заметное и существенное, хотя далеко не однозначное воздействие.13 Об этом говорят не только их прямые признания, но, что является гораздо более важным и весомым, — многие основные образы и идеи собственных их произведений.

Первый из представителей «пражской» школы писателей, встреча которого с Достоевским заслуживает специального рассмотрения, тем более что она далеко еще не осмыслена в полном объеме, — крупнейший из немецких поэтов начала XX в. Р. М. Рильке. Внимание молодого Рильке на Достоевского обратил в 1896—1897 гг. Я. Вассерман, и внимательное изучение произведений русского романиста стало в последующие годы одной из важнейших вех на том пути, который в 1899—1900 гг. дважды привел Рильке в Россию и, по признанию самого поэта, сделал со навсегда его духовной родиной.14

В 1899 г. Рильке, читая «Бедных людей» Достоевского, сделал it своем дневнике запись, что не знает «ни одной книги, которую можно было бы поставить рядом с нею».15 Зимой 1899—1900 гг. молодой поэт вместе со своей приятельницей Л. А. Андреас-Саломе упорно занимаются русским языком и литературой, и он переводит на немецкий язык из первого романа Достоевского фрагмент, который произвел на него особое впечатление, — историю студента Покровского и его отца (перевод этот, который Рильке собирался опубликовать в издательстве «Инзель», остался ненапечатанным и до сих пор не разыскан). Но этим не ограничилось знакомство Рильке с Достоевским. Как свидетельствует та же запись в дневнике поэта, ко времени чтения «Бедных людей» он уже был в общих чертах знаком с основными фактами биографии русского писателя. В дальнейшем в письме к генерал-майору фон Седлаковицу от 9 декабря 1920 г. он сравнивает военную школу, в которой ему пришлось учиться в юношеские годы по желанию отца, с омским острогом, описанным в «Записках из Мертвого дома».16 Как свидетельствуют письма и произведения Рильке, он был знаком также с некоторыми ранними вещами Достоевского, кроме «Бедных людей», с «Идиотом» и, вероятно, — полностью или в отрывках — с «Братьями Карамазовыми».

Однако наиболее существенны, разумеется, не эти внешние, разрозненные биографические факты, а та своеобразная интерпретация творчества Достоевского, характеров и психологии его героев, которая постепенно сложилась у Рильке и которая во многом повлияла на его собственные творческие искания 1900-х годов.

Во время своих поездок в Россию Рильке дважды посетил Толстого, творчество которого вызывало у него преклонение и к фигуре которого он испытывал и в 1890—1900-е годы, и позднее огромный интерес.17 Сопоставление суждений Рильке о Толстом и Достоевском позволяет понять специфические черты его восприятия Достоевского, знаменательного для понимания многих сторон творческого облика и самого Рильке.

В письме к А, Н. Бенуа от 28 июля 1901 г. Рильке высказал чрезвычайно важную для него вообще мысль о соотношении поэзии и философии: в процессе духовного развития у него сложилась нелюбовь ко всем и всяким философским системам, претендующим на непререкаемость и предъявляющим к человеку узкие и догматические требования. Крайне характерен и тот пример, на который ссылается поэт в подтверждение своей мысли: «Вы собственными глазами можете видеть, каким ничтожно малым стал в Германии Ницше с тех пор, как каждый приказчик сделался ницшеанцем!» 18

Рильке испытывал острую неудовлетворенность общей атмосферой социальной и интеллектуальной жизни кайзеровско-юнкерской Германии начала XX в. При этом одним из характерных ее проявлений он считал стремление уложить «живую жизнь» со свойственными ей неисчерпаемым богатством и динамикой в прокрустово ложе различного рода «гладких» и всеобъемлющих философских систем, придающих их творцам и адептам в собственных глазах ложную значительность и самоуспокоенность. Путь Ницше от смелого протеста против философского догматизма позитивистов до вульгарного «ницшеанства», которое легко оказалось по плечу самому рядовому «приказчику», был в глазах Рильке красноречивым подтверждением той опасности, которую представляет собой догматизация отвлеченной философской «системы», претендующей на мнимую универсальность.

С отталкиванием Рильке от догматического философствования было связано, с одной стороны, неприятие им философского учения позднего Толстого, который, как немецкий поэт полагал, вслед за Тургеневым изменил своему подлинному призванию художника-творца во имя «преднамеренной» и «односторонней» отвлеченной системы,19 а с другой — его отношение к Достоевскому.

«Когда из философского развития одного человека вырастает целая система, — писал Рильке, — меня охватывает почти гнетущее чувство какой-то ограниченности..., и я всякий раз пытаюсь искать человека там, где его опыт, синтетический и нерасчлененный, еще выступает во всей своей живой полноте, без ущерба, наносимого ому ограничениями и уступками, которых требует любая систематизация. Всегда есть некая преднамеренность там, где философия становится религией, т. е. начинает предъявлять к другим догматические требования, в то время как на деле она является лишь грандиозным образом жизненного пути ее создателя, боровшегося с жизнью и смертью. Незабываемое явление и великие примеры — Иисус Христос и Достоевский».20

Слово Достоевского, в отличие от слова позднего Толстого, для Рильке — «образец человеческого, не превращенного в догму слова»,21 как его жизнь — грандиозный пример жизни «синтетической и нерасчлененной, выступающей во всей своей полноте». Подобное истолкование Достоевского было во многом субъективным - современному историку литературы нетрудно его оспорить. Но оно отвечало внутренним потребностям мысли и творчества самого Рильке. Борясь с философским и поэтическим догматизмом своих современников, он утверждал в образе Достоевского идеал максимально свободного от всяких предвзятых теоретических схем художника-творца, искусство которого, как факелом, освещено трагическим огнем его «борьбы с жизнью и смертью», а потому делает его одним из «носителей будущего» России и Европы: слово его, по приговору Рильке, окажется для грядущих поколений более существенным, чем «слово Иисуса Назарейского, которое оказалось втиснуто в рамки громоздких систем».22

О творчестве Достоевского и других русских писателей Рильке писал: «Жизнь русского человека целиком протекает под знаком склоненного чела, под знаком глубоких раздумий... Русский человек в упор рассматривает своего ближнего; он видит его и переживает и страдает вместе с ним, как будто перед ним его собственное лицо в час несчастья». «Он стремится найти в нем собственные мысли, собственное страдание и те глухие дороги, по которым прошлись долгие бессонные ночи, оставив эти следы».23 Эти слова — ключ не только к пониманию Рильке гуманизма Достоевского и гуманизма русской литературы вообще, но и лирической атмосферы тех двух книг немецкого поэта, в которых по-разному сказались сложно преломленные мотивы, навеянные чтением Достоевского — сборника стихов «Часослов» (1899—1905) и романа «Записки Мальте Лауридса Бригге» (1908—1910).

В «Часослове» складываются характерные для поэзии зрелого Рильке черты образа поэта-мыслителя и созерцателя, стремящегося познать истину жизни в ее сокровенной глубине, в ее напряженных взлетах и падениях, радостях и горе. В страданиях людей и пройденных ими «глухих дорогах», в их «бедности и смерти» поэт стремится отыскать путь к пониманию своей жизни и своего назначения как художника-творца. Гуманизм Толстого и Достоевского, способность их самих и их героев отречься от фальшивого богатства и слиться с миром «бедных людей», чтобы почувствовать таящуюся в каждом мгновении трепетную подлинность «живой жизни», становится для Рильке примером служения поэзии больному и одинокому человеку современных, «потерянных навеки» «больших городов» с их «унижением» и «жестоким обманом».

В написанных позднее в Париже «Записках Мальте Лауридса Бригге» Рильке избирает близкую к романам Достоевского форму лирической исповеди героя. Поэт Мальте Лауридс Бригге — хрупкий и болезненный потомок датской патрицианской семьи, стремящийся разобраться в потоке безотчетно сменяющих друг друга в его памяти семейных воспоминаний и ассоциаций — по своему психологическому складу далек от персонажей Достоевского: скорее в нем предвосхищены черты главного героя позднейшей прустовской эпопеи. И тем не менее в размышлениях Мальте, описании его одиноких страданий и блужданий по Парижу нередко ощущается прямое отражение размышлений героя «Бедных людей» Достоевского, а в самом тоне «Записок» слышится отзвук его тихого и грустного голоса. А один из интереснейших эпизодов «Записок» — новелла о встрече героя в Петербурге, в «номерах» с чиновником Николаем Кузьмичом, о самораздвоении этого чиновника и о его проекте основать банк для сохранения избыточного времени — непосредственно возвращает читателя к проблематике повестей о чиновнике Достоевского 1840-х годов, фантастические мотивы которых Рильке мог воспринять как непосредственно, так и из «вторых рук», — через известные ему образцы русской прозы времен раннего символизма.