Авторы: 159 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  184 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Наталия Старова (Томск)

Что движет мной в терапии? Что позволяет с удо­вольствием и радостью идти на любимую работу, где ждут терапевтические группы, индивидуальные клиенты и опять группы? Я часто возвращаюсь к этому вопросу, проводя своеобразную ревизию внутреннего состояния: может быть, устала? Может быть, все надоело? И снова прихожу к выводу, что выбрала ТУ САМУЮ профессию, ТО САМОЕ дело: ведь не надоедает, и каждая новая груп­па или новая встреча с клиентом становится настоящим событием — увлекательным и захватывающим, часто не­простым, но всегда уникальным... Именно это является для меня самым важным профессиональным ресурсом и одновременно терапевтическим инструментом — инте­рес к клиенту, к его жизни, к особенностям взаимоотно­шений с ним.

Какой я терапевт? Первое, что приходит в голову — очень разный с разными клиентами в разных ситуаци­ях... Иногда поддерживающий, иногда провоцирующий, иногда активный, иногда созерцающий, но при этом все­гда внимательный, искренний и любопытный... Собствен­но, я и человек такой же — неуемный и страстный в одних делах, спокойный и сосредоточенный — в других, веселый и жизнерадостный — в третьих. Даже отдыхаю я по-разному: то осваиваю горные лыжи и сноуборд, то валяюсь на диване с любимой книгой, слушая музыку и наслаждаясь неспешным своим одиночеством.

Люблю путешествия, динамику, насыщенность и пол­ноту жизни. Терапия дает мне все это: вместе с моими клиентами я путешествую в их уникальные миры, на каж­дой терапевтической встрече обязательно присутствует насыщенность и глубина переживаний, а те изменения, которые происходят с клиентом и со мной в процессе наших отношений, наполняют жизнь новыми красками.

Я все время учусь. Не только в образовательных про­граммах. Учусь у жизни, у каждого клиента, у коллег, у дочери... Раньше мне казалось, что я могу успешно рабо­тать только со взрослыми. Я не позволяла себе легкости в терапии и была чрезвычайно серьезной и аналитичной. Но в тот период основными моими клиентами были... подростки. Как же я их боялась! А потом оказалось, что мой собственный внутренний подросток все еще жив и неплохо себя чувствует, и я хорошо помню, как тогда, в подростковом возрасте, жилось и переживалось. И все сразу стало на свои места, я их больше не боюсь, а они идут ко мне охотно и работают. Какое-то время я была уверена, что уж с маленькими детьми я точно никогда работать не буду. И жизнь тут же стала меня дразнить, показывая, насколько интересны мне малыши и как я могу быть им полезна. Потом я несколько лет упорно сопротивлялась тому, чтобы начать работать психологом с организациями... и на сегодняшний день веду несколь­ко организационных групп в неделю. Видимо, такой уж у меня способ профессионального роста — найти то, что кажется ужасно трудным, отказаться это делать наотрез, потом из любопытства рассмотреть это со всех сторон и... начать делать.

Девочка, которая молчала...

Наверное, у каждого терапевта есть свой «трудный» клиент. Вероятно, такой клиент просто необходим для про­фессионального роста. Совершенно очевидно, что к «труд­ному» клиенту не подготовиться. И уж точно, его невоз­можно потом забыть... Есть и у меня такая история про трудного клиента.

Главная героиня моей истории привыкла любое дело доводить до идеала. И привыкла мучиться от того, что идеал практически недостижим. Это проявлялось во всем: в подготовке уроков и отказе отвечать, если ответ не до­тягивает до пятерки, в занятиях музыкой и необходимо­сти обязательно занимать первые места в конкурсах, в увлечении рисованием и страхе перед началом каж­дого нового рисунка — а вдруг реализация окажет­ся хуже замысла?

На одной из встреч эта удивительно серьезная для своего возраста девочка сказала, что если нет воз­можности сделать что-то суперхорошо, то и браться не следует.

Мы работали с ней уже полгода, а я все никак не могла нащупать ту ниточ­ку, потянув за которую можно было бы распутать этот узел, состоявший из мол­чания, страха ошибиться, болезни и отчаянного желания быть счастливой и не одинокой.

Сначала ко мне на предварительную консультацию об­ратилась ее мама. Светлане было тогда шестнадцать лет, она перешла из общеобразовательной школы, где училась до этого девять лет (была круглой отличницей), в десятый класс лицея. В новом классе сразу обнаружились проблемы, ко­торые до сих пор удавалось успешно не замечать: девочка очень трудно сходилась с новыми людьми. В конце концов забеспокоился классный руководитель — Светланино на­пряжение и тревога переросли в отказ от устных ответов на уроках (письменно она отвечала превосходно). Из раз­говора с мамой я узнала, что Света — третья дочь в семье, причем намного младше сестер. Она всегда была достаточ­но замкнутой, кроме того, практически с рождения девочка болела нейродермитом. Во время беременности мать пере­жила сильнейший стресс — ее мужа, Светиного отца, сбила машина, и он несколько месяцев пролежал в больнице в тяжелом состоянии.

— Знаете, я тогда ходила как потерянная. И одна мысль была — чтобы меня все оставили в покое, чтобы ничего этого не было... Я даже думала тогда, что эта беременность мне совсем не нужна, какой может быть ребенок, когда такoe rope... Глупые мысли, но иногда мне страшно становит­ся, что этим я дочери жизнь испортила. Нет, вы не подумай-те, муж жив, и есть еще две старших дочери, и все они любят Ланочку, но... Она будто в коконе осталась...

Я слушала Светланину маму, ее ровный голос, спо-койный рассказ о тяжелых событиях шестнадцатилет-ней давности и чувствовала... не столько сострадание, сколько профессиональный интерес. Надо же, психосо­матика... Причем настолько очевидная — хоть бери клас­сическую схему работы с кожными заболеваниями и дей-ствуй: исследуй, какие чувства и переживания клиентка блокирует, на какие эмоции у нее запрет, что с ней про­исходит, когда она сталкивается с трудными ситуациями, а потом постепенно ищи вместе с ней, как можно жить по-другому, не прячась в болезнь. И тогда, возможно, сим­птом уменьшится сам собой.

Я ждала прихода этой юной особы с нетерпением и энтузиазмом начинающего терапевта, которому заранее понятно, что и как надо делать. Наивная, я и не предпола­гала, какое испытание мне предстоит!

I Девочка пришла и была готова работать. Проблема ока-залась в том, что она совершенно не собиралась говорить, вообще.

Я начинаю сначала осторожно, потом все более на-стойчиво и наконец задаю вопрос «в лоб»:

—        Твоя мама сказала, что ты сама захотела поработать

с психологом. Что тебе было бы интересно, важно?

[ Говорю так, а сама думаю, что этот дурацкий вопрос я задаю уже несколько раз за встречу в разных модификаци­ях, а «в ответ — тишина». Как-то все не так складывается...

Не знаю...

Но тебе хотелось бы что-то изменить в своей жизни?

Опять глупость, полунамеки, которые моя собеседни­ца не желает ни опровергнуть, ни подтвердить. Чувствую себя полной идиоткой, формальной к тому же. И так по­чти всю первую встречу. Впрочем, тогда я все-таки вык­рутилась: рассказывала о возможностях терапии, о себе, Вспоминала о своих переживаниях подросткового пери­ода и следила за телесными реакциями сидящей напротив девочки. Вот она поднимает голову и смотрит (заин­тересованно?), когда я рассказываю о том, как проживала свое одиночество в школе... Вот чуть наклоняется вперед и улыбается, когда в моем монологе по какой-то безум­ной случайности появляются домашние животные («Да, у меня тоже были коты...»). Вот напрягается, замирает и почти не дышит, когда в разговоре всплывает тема физи­ческого нездоровья...

К концу встречи я ощущала себя артистом разговор­ного жанра, устала безумно и почти с радостью думала, что на этом наше общение будет закончено. Каково же было мое удивление, когда на вопрос о ее готовности продолжить работу я получила согласный кивок. Более того, я заметила, что уходила девочка явно довольная (чем, спрашивается?), глаза ее сияли, и в движениях было боль­ше свободы. Я же осталась с жалкими остатками своего энтузиазма и массой вопросов.

Что я имею? Девчонка шестнадцати лет, которая мол­чит... Чего хочет — не ясно. Чего категорически не хо­чет — вроде понятно: говорить, и особенно про болезнь (тема ее болезни действительно долгое время будет зап­ретной). Ну хорошо, пока болезнь трогать не будем. Но как я буду ей помогать, если из нее слова клещами вытя­гивать надо? Что я вообще могу здесь сделать? А вдруг я не смогу помочь?!

Сегодня, просматривая описания наших встреч, я по­нимаю, насколько в тот момент мы были похожи. Я так же панически боялась ошибки. Так же хотела быть иде­альной. Так же просчитывала шаги. Так же разочаровы­валась в себе и своих возможностях. И так же... молчала об этих своих чувствах. Мне казалось мучительно невоз­можным признаться в своем бессилии, в своих трудно­стях, в своем напряжении при работе с ней.

Мы встречались каждую неделю. Светлана, как при­лежная ученица, исправно приходила в назначенное вре­мя и добросовестно выполняла все, что я ей предлагай (в основном рисовала, иногда лепила). Она по-прежнему мало говорила, и хотя диалог между нами был, но носил он очень странный характер: я замечала, что с ней про­исходит при выполнении какого-либо задания, и озвучивала мои наблюдения, она же прислушивалась к сво­им ощущениям и кивала, соглашаясь или не соглашаясь со мной. Иногда, крайне редко, она все-таки говорила, и когда мне казалось, что наконец-то мы сдвинулись с мер­твой точки. Вот пример одной из таких встреч.

Тогда я впервые предложила ей порисовать. Задание рыло неопределенным: нарисовать что-нибудь про себя. На это Света согласилась охотно, правда, заметила, что рисовать будет мелками, а не красками, потому что крас­ками может хорошо не получиться. Я тогда еще не знала, Насколько важно ей, чтобы все получалось хорошо. Вся кар­тинка заняла ровно половину листа (нижнюю). На ней были изображены одинокое дерево, трава и плотная сине-лиловая туча сверху, отделяющая зарисованную полови-ну листа от чистой, сквозь тучу проглядывало солнце. Ри­сунок показался мне очень «говорящим», особенно при-влекала мое внимание эта сине-лиловая туча и то, что у рисунка явно было две части: внутренняя и внешняя. Меня просто подмывало интерпретировать, проводить параллели с нейродермитом — так сильно эта туча напо­минала высыпания на ее коже. И в то же время намного важнее было что-то услышать от нее самой. Я рискнула ее разговорить.

Может, немного расскажешь, что ты нарисовала?

Не знаю... Дерево, туча, солнце... Это просто рисунок.

Моя собеседница явно пыталась остаться на формаль­ном уровне. При этом очень внимательно вглядывалась в рисунок, как будто не хотела его «отпускать». У меня же появилось такое ощущение, что я опять веду двойной разговор: мне что-то кажется, о чем-то я догадываюсь, но что толку от моих фантазий, если эта информация оста­ется незначимой для Светы?

Тебе нравится то, что получилось?

Не знаю... Да, наверное...

Ты ведь рисовала про себя? Так где здесь ты?

Не знаю...

Но что-то есть важное в твоем рисунке?

 

Не знаю, но я ВСЕГДА РИСУЮ ОДИНОКИЕ ДЕ­РЕВЬЯ.

Это как-то похоже на твое одиночество?

Вообще-то это была провокация с моей стороны. Свет­лана НЕ ГОВОРИЛА про свое одиночество, это я так ин­терпретировала ее рисунок от отчаяния и понимания того. что она опять от меня ускользает. А мне было так жаль терять возможность приблизиться к истинным пережива­ниям этой загадочной девчушки, так надоело «танцевать на одном месте», так грустно вдруг стало от осознания своего одиночества в отношениях с ней, что я ПРИПИСАЛА свое состояние ей... Она замерла, долго молчала, а потом запла­кала. И это были ее первые слезы за все время терапии и, кажется, за последние несколько лет. Неужели я добралась до чего-то важного? Как хорошо, что я не привязалась к этой интригующей туче. Тема одиночества всплыла, и пусть это была моя провокация, но всплыла она с полного согла­сия моей клиентки. Это была ее ответственность. Наконец-то ЕЕ ответственность, а не только моя.

Что бы ты все-таки хотела?

Я бы хотела не быть ТАКОЙ одинокой. Научиться жить как-то по-другому, радостнее, что ли...

В ту встречу мы еще немного говорили и много мол­чали. Об одиночестве. О том, что про это даже думать тя­жело, не то что говорить вслух. О том, что даже с мамой невозможно говорить об этом, ведь в семье принято де­лать вид, что все хорошо и проблемы нет.

Пожалуй, именно тогда произошел перелом в наших отношениях: Светлана, столько лет успешно прятавшая­ся от самой себя и от мира, наконец-то встретилась со своими чувствами и переживаниями. И при этом НЕ была одна. Она плакала, была такая трогательно беззащитная и близкая, что я чувствовала, как у меня самой на глазах появляются слезы, и позволяла себе плакать вместе с ней. Что-то настоящее произошло между нами.

В тот день мне показалось, что терапия наконец-то сдви­нулась с мертвой точки. И она действительно сдвинулась... Но не совсем так, как я это себе представляла. Я ждала, что теперь-то в наших встречах будет больше ее активности, что Света хоть немного начнет говорить. И она начала говорить... Только не со мной. У нее, весьма неглупой и очень симпатичной девочки, вдруг появились приятели в классе, с которыми она непринужденно болтала на переменах. Что-то изменилось и дома: ее отец при­шел ко мне «познакомиться с психологом, который совер­шил какое-то чудо с его дочерью», и рассказал, что впервые за много лет в его отношениях с дочкой «появилась жизнь».

Но в моем кабинете эта маленькая партизанка по-прежнему молчала, что не мешало ей исправно выпол­нять все задания. Менялись цвета и характер ее рисун­ков — от бледно-голубого, слабыми штрихами, к ярко-желтому и оранжевому с сильным нажимом. В момент рисования ее мордашка лучилась от удовольствия, но на мои вопросы она по-прежнему не отвечала, как будто хранила обет молчания.

Мне становилось трудно, скучно, тоскливо. Все наше взаимодействие начало терять для меня смысл. Я не по­лучала обратной связи от нее, совершенно не понимала, какую роль играю в ее изменениях, и замечала, что с каж­дым разом мне все больше хочется придумать тысячу причин, чтобы отменить встречу.

Однажды Света пришла ко мне совершенно расстроен­ная, почти со слезами. Оказалось, что ее расписание изме­нилось и на этой неделе нам придется отменить встречу. Признаюсь, первой моей реакцией был вздох облегчения. Светлана же казалась искренне огорченной. Неужели, не­смотря на все мои переживания, эти встречи были настолько ценными для нее? Что являлось для нее стимулом к про­должению терапии? Боже, эта особа — сплошная загадка!

На следующей встрече я решила во что бы то ни стало прояснить наши отношения. Я чувствовала, что если не сде­лаю этого, то просто не смогу больше с ней работать — либо изведусь от осознания своей неэффективности, либо буду мучиться от неопределенности. И я предложила ей создать что-нибудь вместе... В тот период я увлекалась арт-терапией, особенно с глиной, которая позволяла, помимо лрочего, задействовать тактильные ощущения. Света и рань­ше охотно выполняла упражнения с глиной — ей нравил­ся процесс создания фигурок. Правда, удовольствие она получала только от работы «вслепую». Как только она от­крывала глаза и видела свое реальное творение, ее настро­ение падало. В первый раз меня это удивило, но Света бы­стро «успокоила» меня, сказав, что это «обычное дело, когда все получается намного хуже задуманного». Именно тогда впервые прозвучала мысль о том, что стоит браться только за то дело, которое можешь сделать идеально. Этот гениаль­ный тезис принадлежал ее маме и до сих пор не вызывал у Светланы ни малейшего сомнения.

Итак, мы начали создавать совместную глиняную скульп-турку, которая могла бы послужить метафорой наших от­ношений. То, что получилось, наконец-то расставило все по местам: она слепила и идеально отшлифовала шар, я же — нечто вроде вазы (подставки), в которую моя партнерша и положила свой шар «с чувством глубокого удовлетворе­ния». А потом лукаво посмотрела на меня, всем видом гово­ря: «Ну что, понятно тебе?» Чего уж тут непонятного! Все, что ей нужно было от меня — безоценочное принятие, то, чего ей не хватало в отношениях с «правильной» и требо­вательной матерью. Кроме того, по-видимому, у меня мож­но было учиться совершать «неидеальные» поступки. Ведь я же как-то умудрялась получать удовольствие не только от процесса лепки, но и от результата, причем вне зависи­мости от того, идеальным этот результат оказался или так себе. Главным было то, что у нас с ней получилось что-то совместное, я искренне радовалась этому.

А тем временем в реальной жизни моей клиентки про­должались изменения. Она стала более открытой в об­щении, позволяла себе рисковать и ярче проявляться, начала чаще предъявлять свои желания и неудовольствия, радости и огорчения. Но в терапии по-прежнему МНЕ зачастую приходилось озвучивать ЕЕ чувства. Хотя иног­да ее «прорывало», и тогда это были моменты моих ма­леньких триумфов. Мне больше не хотелось форсиро­вать события — я приняла темп и специфику ее измене­ний. Вместе с тем учебный год подходил к концу, закан­чивалось и время ее терапии.

А как же нейродермит? Мы почти не работали с этим симптомом — все-таки это была ОЧЕНЬ запретная для нее тема, — но площадь пораженной поверхности, яркость высыпаний и зуд явно уменьшились, причем уже в самом начале нашей работы. Я могу только предполагать, что пер­воначально на кожу проецировались Светины пережива­ния, особенно негативные чувства (раздражение). Кожа выступала своеобразной метафорической границей, до кото­рой чувства доходили и на которой они проявлялись. Ког­да в терапии Светлана начала рисовать, граница была как бы перенесена с кожи на бумагу. Когда же она научилась еще и открыто выражать свои эмоции, когда стала более осознанно жить и перестала прятаться за спасительную не­достижимость идеала, отпала необходимость в симптоме... Иногда я задаю себе вопрос: что заставляло меня тог­да так сильно стремиться быть хорошим терапевтом? Не­ужели это возможно — «заражаться» от своего клиента его способом контакта — или, что вернее, неконтакта — с миром? Что это — перенос, контрперенос или что-то еще? Я читаю умную психотерапевтическую литературу, ана­лизирую свой опыт, что-то понимаю, но... Каждый раз, в каждой новой терапевтической встрече я проживаю це­лую жизнь, «заражаясь» проблемой клиента, осознавая, что это со мной происходит, «выздоравливая» и, надеюсь, по­могая «выздоравливать» ему. По-другому почему-то не умею. А может быть, не хочу.