Авторы: 159 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  184 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Специфика современного российского политического языка в последние годы активно обсуждается специалистами (В. Н. Базылев,

А. Н. Ба­­ранов, Н. А. Безменова, О. И. Воробьева, О. П. Ермакова,

Е. А. Земская, Е. Г. Казакевич, В. И. Карасик, Ю. Н. Караулов,

В. Г. Кос­то­маров, Л. П. Крысин, Н. А. Купина, П. Б. Паршин, Г. Г. Почепцов, П. Серио, Л. И. Скворцов, Ю. А. Сорокин, Ю. Б. Феденева, А. П. Чудинов, В. Н. Шапошников, В. И. Шаховский, Е. И. Шейгал и др.). В настоящем исследовании политический язык понимается как особая подсистема национального языка, предназначенная для политической коммуникации: для пропаганды тех или иных идей, эмотивного воздействия на граждан страны и побуждения их к политическим действиям, для выработки общественного консенсуса, принятия и обоснования социально-политических решений в условиях множественности точек зрения в обществе [Cр.: Баранов, Казакевич, 1991; Паршин, 1999, Серио, 1999; Шейгал, 2000]. По справедливому замечанию Е. И. Шейгал, главная функция политического языка — борьба за власть [2000, с. 35]. Политический язык отражает существующую политическую реальность, изменяется вместе с ней и одновременно участвует в ее создании и изменении. В нашей стране яркая политическая метафора все чаще становится материальной силой, способной решать судьбы законов, политиков, партий.

Повышенное внимание современных специалистов к исследованиям политической речи связано еще и с тем, что в советский период едва ли не всякое опубликованное исследование по проблемам политической речи было априорно скомпрометировано: в условиях жесткой цензуры и самоцензуры было крайне сложно объективно охарактеризовать особенности речи как коммунистических лидеров (идейная чистота и высокая должность как бы предопределяли их речевое мастерство), так и их политических противников; допускались лишь своего рода «советы» пропагандистам, стремящимся увеличить воздействие своей пропаганды, а также рекомендации журналистам по проблемам «языка и стиля» в средствах массовой коммуникации, а также критический анализ языка «буржуазной» прессы. Положение изменилось только после начала «перестройки», когда гласность сделала возможной публикацию хотя бы сколько-нибудь объективных исследований.

В современной отечественной «политлингвистике» сформировалось несколько относительно автономных, хотя и взаимосвязанных направлений.

При «хронологической» (ориентированной на исследуемый исторический период развития русского политического языка) классификации противопоставляются публикации, посвященные, с одной стороны, «тоталитарному языку» советского периода, а с другой — политической речи постсоветской эпохи (начиная с «перестройки»). Ярким примером может служить монография Н. А. Купиной «Тоталитарный язык: словарь и речевые реакции» [1995], в которой тщательно рассматривается словарь советских идеологем, относящихся к политической, философской, религиозной, этической и художественной сферам, а также языковое сопротивление и языковое противостояние коммунистической идеологии внутри России.

Проблемы «русско-советского языка», его «диалектов» (диссидентского, официального и обывательского) и языкового сопротивления анализируются также в публикациях В. И. Жельвиса [1999],

С. Кордонского [1994], Ю. И. Левина [1998], Б. Ю. Нормана [1994], Е. А. Покровской [2001], Г. Г. Почепцова [1994], Р. И. Розиной [1991], П. Серио [1999], А. П. Чудинова [1997] и ряда других авторов.

Публичный политический дискурс тоталитарного общества характеризовался как ритуальный, в нем существовали освященные традицией правила политической коммуникации: всем фигурантам было известно, кто, что, когда и в какой форме должен сказать. Основная задача публичной ритуальной коммуникации — фиксация своей приверженности правилам и подтверждение своей социальной роли [Баранов, Казакевич, 1991; Безменова, 1989; Игнатьев, 1991; Почепцов, 1994; Феденева, 1998; Шейгал, 2000 и др.]. Политические функционеры и журналисты «советской школы» гордились своим умением «в рамках дозволенного» и со ссылками на классиков марксизма поставить сложнейшую проблему. Представляется, что современная политическая коммуникация часто бывает не менее ритуальной, чем в советские времена, но сейчас изменились ритуальные правила и соответствующие им роли. Современный ритуал — это исполнение ролей «народного заступника», «поборника прав человека», «патриота», «центриста», «ортодоксального коммуниста» и др.

К числу наиболее многоаспектных исследований современного политического языка следует отнести монографию В. Н. Шапошникова «Русская речь 1990-х. Современная Россия в языковом отображении» [1998]. Автор анализирует все уровни языка: фонетику, лексику и фразеологию, грамматику. В специальном разделе, посвященном ключевым словам и концептам, метафорам и символам, отмечается, что «содержательная специфика лингвокультуры заключается в характерных переносах, последующих обобщениях и генерализациях смыслов» [Там же, с. 229], что постоянно сопровождается отрицательной оценкой. Многие подобные образы приходят из криминального жаргона, из профессиональной речи (наезд на губернатора, девальвация обещаний, раскрутка кандидата, финансовая амнистия, шоковая терапия) или заимствуются из других языков (красный пояс, отмывание грязных денег, высокая мода). Изменяется «эмоционально-экспрессивное и функционально-стилистическое содержание многих слов» [Там же, с. 225].

Общетеоретический характер имеет и монография Е. И. Шейгал [2000]. В этой книге дано определение основных понятий политической лингвистики, представлена общая характеристика политического языка и политического дискурса, рассмотрены вопросы категоризации мира политики в знаках политического дискурса и интенциональные характеристики политического дискурса, проанализирован ряд политических жанров. Автор приходит к выводу, что в политическом дискурсе обнаруживается «примат ценностей над фактами, преобладание воздействия и оценки над информированием, эмоционального над рациональным [2000, с. 46]. Характерными признаками языка политики, по мнению исследователя, являются смысловая неопределенность (политики часто избегают высказывать свои мнения в максимально обобщенном виде), фантомность (многие знаки политического языка не имеют реального денотата), фидеистичность (иррациональность, опора на подсознание), эзотеричность (подлинный смысл многих политических высказываний понятен только избранным), дистанцированность и театральность. Политическая коммуникация преимущественно институциональна: общение происходит не между конкретными Иваном Петровичем и Иваном Сидоровичем, а между представителем одного социального института (правительства, парламента, общественной организации, муниципалитета и т. п.) и представителем другого социального института или «гражданином», «избирателем».

Каждый новый поворот в историческом развитии государства приводит к языковой «перестройке», создает свой лексико-фразео­логический тезаурус, включающий также концептуальные метафоры и символы. Поэтому вполне закономерно множество исследований по проблемам политического лексикона постсоветского периода. Прежде всего это словари, фиксирующие новые явления в русской лексико-фразеологической системе второй половины 80-х и 90-х годов: «Словарь перестройки», подготовленный под руководством В. И. Максимова [1992], «Словарь новых значений и слов языка газеты» С. В. Молокова и В. Н. Киселева [1996], «Словарь перифраз русского языка (на материале газетной публицистики)» А. Б. Новикова [1999] и др.

Лексико-фразеологические инновации в политической речи последних лет многоаспектно проанализированы в публикациях

О. И. Во­робьевой [2000], О. П. Ермаковой [1996], Е. А. Земской [1997], В. Г. Кос­томарова [1991; 1999], Н. В. Черниковой [2000], В. Н. Шапошникова [1998] и ряда других лингвистов.

Легко заметить, что в современной отечественной политлингвистике наблюдается тенденция, прямо противоположная «агиографической» традиции советской эпохи. Многие авторы тщательно фиксируют всевозможные реальные и мнимые недостатки в речи российских политиков и журналистов, справедливо демонстрируя, что отечественная политическая элита по своему риторическому мастерству еще очень далека от Демосфена и Цицерона, что прямой телеэфир слишком безжалостен и что напрасно в некоторых газетах сократили должности литературного редактора и корректора.

Как известно, речевое творчество современных политиков и журналистов — едва ли не основной источник беспокойства лингвистических пуристов, ибо подобное творчество вызывает тревогу и у общества в целом. Подборки «перлов» политического слога стали в последние годы едва ли не постоянной рубрикой многих авторитетных средств массовой информации («Литературная газета», «Аргументы и факты», «Итого», «Комсомольская правда» и др.), речевые ошибки политиков и журналистов нередко становятся предметом тщательного разбора профессиональных филологов. Показательно, что значительное место среди названных ошибок занимают неуместные метафорические образы.

Среди лучших публикаций рассматриваемого типа можно назвать книгу М. В. Горбаневского, Ю. Н. Караулова и В. М. Шаклеина «Не говори шершавым языком» [1999], в которой проанализированы наиболее типичные нарушения норм русской литературной речи в электронных и печатных средствах массовой информации. Как справедливо отмечает редактор указанного издания Ю. А. Бельчиков, задача таких публикаций — это вовсе не фиксация ошибок конкретного автора: «принципиально важно, проводя систематические наблюдения над языковой жизнью современного общества, стремиться выявить тенденции в использовании языковых средств, в их функционировании в повседневной речевой коммуникации, в различных ее сферах, «участках» — социокультурных, функционально-стилистических, жанрово-тематических» [Там же, с. 3]. Конкретные примеры коммуникативных неудач и их теоретическое осмысление, рекомендации по предупреждению ошибок широко представлены и в ряде других публикаций [Агеенко, 1996; Баранов, Казакевич, 1991; Виноградов, 1993; Культура парламентской речи, 1994 и др.]. Вместе с тем заслуживает несомненного внимания позиция специалистов, которые подчеркивают, что современный русский язык находится в состоянии динамичного развития, а многочисленные ошибки конкретных политиков и журналистов могут служить свидетельством низкой речевой культуры лишь отдельных носителей русского языка [Земская, 1996].

Политический дискурс российского общества в последнее десятилетие ХХ века отличается кардинальным обновлением содержания и формы коммуникативной деятельности, стремлением к индивидуальному («фирменному») стилю, экспрессивностью, а также яркостью, граничащей с карнавальностью; раскрепощенностью, граничащей с вседозволенностью и политическим хамством. Специфику этого дискурса в значительной степени определяют и характерные для социального сознания концептуальные векторы тревожности, подозрительности, неверия и агрессивности, ощущение «неправильности» существующего положения дел и отсутствия надежных идеологических ориентиров, «национальной идеи», объединяющей общество. Как это часто бывает в революционные эпохи, общественное сознание чрезвычайно быстро наполняется необъяснимым доверием не только к некоторым политическим лидерам и партиям, но и даже к некоторым политическим терминам и метафорам, однако столь же стремительно и утрачивает иллюзии.

По справедливому замечанию Л. П. Крысина, для русского литературного языка конца ХХ века особенно характерны два явления: интенсификация процессов заимствования иностранных слов и «сильнейшее влияние жаргонной и просторечной языковой среды [2000, с. 30]. О. И. Воробьева [2000] выделяет «стилисти­ческое снижение» в качестве основной тенденции современной политической речи. Активное использование в современной политической речи просторечных и жаргонных слов видят и многие другие исследователи.

Многие специалисты (М. Р. Желтухина, О. С. Иссерс, Н. А. Купина, Л. М. Майданова, А. А. Романов, В. И. Шаховский, Е. И. Шейгал и др.) отмечают повышенную агрессивность современной политической речи, активное использование конфронтационных стратегий и тактик речевого поведения (угрозы, игнорирование, дискредитация, ложь, наклеивание ярлыков, оскорбления и др.). Так, по наблюдениям В. Н. Шапошникова, «в речи многих верховных, официальных и политических лиц (легко назвать любые примеры: Б. Ельцин, А. Чубайс, А. Руцкой, Ю. Батурин, Е. Гайдар) встречаются такие оскорбительные выражения, как недоумки, популисты, спекулянты, политическая паранойя, бредовые прожекты… не говоря о таких “мелочах”, как бред, чушь» [Шапошников, 1998, с. 157]. В публикациях В. И. Жельвиса [1997;1999] рассмотрены многочисленные примеры использования бранных выражений (в том числе с использованием метафоры) в современной агитационно-политической речи. Разнообразные виды речевой агрессии в средствах массовой коммуникации проанализированы Л. М. Майдановой и ее соавторами в книге «Речевая агрессия и гуманизация общения в СМИ» [1997]. Специфика современных политических лозунгов и особенно проявление в них разнообразных видов речевой агрессии детально исследованы А. Н. Барановым [1993], Д. Б. Гудковым [1999],

Л. В. Ениной [1998] и Е. И. Шейгал [2000].

Значительный интерес представляют публикации, подготовленные с использованием методик политической психолингвистики, во многом заимствованных из психопоэтики. Так, Ю. А. Сорокин [1999] ставит перед собой задачу реконструировать психопортрет Григория Явлинского, в статье В. Н. Базылева по специальной методике исследуются речевые автопортреты Бориса Немцова, Александра Кор­жакова, Егора Гайдара, Валерии Новодворской, Александра Лебедя. Языковеды стремятся также охарактеризовать роль идиостиля в формировании харизматического восприятия политика [Булгакова, Захаренко, Красных, 1999).

В работе Н. А. Купиной выделены пять используемых в современных избирательных кампаниях жанров влияния на адресата: протеста, поддержки, рационально-аналитические и аналитико-статистические, юмористические и виртуально ориентированные низкие жанры. Автор отмечает и типичные для выделенных жанров метафорические образы: в частности, в жанре поддержки активно используется «семейная» метафора — образы «отца родного», «благодарного сына», «единой семьи» [Купина, 2000, c. 223]. На широкую распространенность метафорических номинаций в публицистике постсоветского периода указывают В. Г. Костомаров [1998] и целый ряд других авторов [Булыгина, 1999; Кокорина, 1996; Крючкова, 1991; Чепкина, 2000; Шапошников, 1998; Шейгал, 1999 и др.]. Метафора рассматривается как одно из средств непрямой коммуникации, оценочности и намеренной смысловой неопределенности политических высказываний [Базылев, 1999; Дементьев, 2000; Шейгал, 2000 и др.].

Для настоящего исследования особенно значимыми оказались публикации, непосредственно посвященные систематизации политической метафоры постсоветской России. Важное место в этом отношении занимают публикации А. Н. Баранова и Ю. Н. Караулова и особенно рассмотрение проблем выделения и представления метафорических моделей во вводных разделах словаря «Русская политическая метафора» [1991] и «Словаря русских политических метафор» [1994], в которых дано определение метафорической модели, выделены ее структурные части, охарактеризованы языковые способы оживления метафоры, ее функции в политических текстах и др. Сами указанные словари являются блестящим образцом конкретного описания метафорических моделей.

В диссертации Ю. Б. Феденевой [1997], выполненной под руководством автора настоящей монографии, и в ее последующих публикациях [1999; 2000] дана характеристика ведущих моделей метафорического представления современной политической реальности. В агитационных текстах политические реалии метафорически представляются то как «живой организм», то как некий «механизм», то как «растение» или «животное», как находящийся в пути человек (или транспортное средство) и т. п. Автор подробно рассматривает воздействие крупнейших политических событий в России первой половины 90-х годов ХХ века (референдум, путч, выборы) на употребительность и особенности реализации указанных выше моделей. Новая политическая реальность (а, возможно, и своего рода «мода») рождает новые фреймы и слоты известных моделей, определяет повышение или понижение частотности метафорических словоупотреблений, соответствующих той или иной модели.

Ряд публикаций характеризует отдельные метафорические модели, активные в политическом дискурсе современной России. Так, в посвященной концепту «Деньги» статье Е. Ю. Булыгиной [1999] рассматриваются, помимо прочего, относящиеся к финансовой сфере метафорические наименования в современных публицистических текстах; Н. В. Багичева [2000] анализирует метафору родства; Е. В. Колотнина [2000; 2001] — образные словоупотребления с исходными понятийными сферами «Больной — здоровый» и «Царство животных»; А. Б. Ряпосова [2001] — метафорические модели, имеющие источником военную сферу. Ориентационные (левый — правый) и цветовые политические метафоры (красный, коричневый, зеленый и др.) исследует Е. И. Шейгал [1999]. В работе О. П. Ермаковой [2000] охарактеризованы тематические группы метафор «Война», «Дом», «Дорога», «Болезнь», «Животные».

В монографии Н. А. Кузьминой [1999] предлагается детальное описание метафорической модели «жизнь — это театр», традиционно широко представленной в художественных текстах и активно используемой в современных публицистических текстах. Автор выделяет такие компоненты модели, как тип театра (драматический, кукольный, абсурда, масок, пантомимы и др.), жанр представления (драма, трагедия, мыльная опера, сериал, шоу, спектакль и др.), элементы представления (акт, действие, увертюра, антракт, пролог, эпилог, выход на бис и др.), «люди театра» (автор, сценарист, режиссер, кукловод, дирижер, актеры, труппа, массовка, статисты, хор, примадонна, комик, суфлер, клакеры и др.), театральный реквизит (парик, костюм, декорации, занавес, грим, маски), части театра (сцена, авансцена, рампа, кулисы, галерка, партер, ложи, подмостки и др.). Анализ рассматриваемой модели показывает, что в ней подчеркиваются типовые смыслы «фальшь», «двуличие», «несамостоятельность» многих политических деятелей, что эта модель практически всегда несет негативную оценку. Эта же метафорическая модель подробно рассматривается в монографии Е. И. Шейгал [2000].

В монографии Л. В. Балашовой на широком историческом фоне представлен ряд моделей социальной метафорики. Автор отмечает активность моделирования социальных отношений по аналогии с родственными связями и по аналогии с противопоставлением «своего» и «чужого», моделирование иерархических отношений по аналогии с ролями «старшего и младшего» члена семьи, а также развитие модели имущественных отношений (например, приобретение или утрата покоя). Автор делает важный вывод о том, что «характерная особенность именно социальной макромодели — тенденция к постоянной оценочной характеристике именуемых явлений» [1998, с. 193].

Разумеется, представленный обзор не является полным, но он отражает тот интерес, который проявляется в современной лингвистике к политической речи, и ту боль, которую испытывают люди, наблюдая за пренебрежением к нормам русского литературного языка, за все более широким распространением в русской политической речи концептуальных векторов тревожности, агрессивности и неискренности.

В наиболее общем виде каждое конкретное современное исследование в области отечественной политической лингвистики можно охарактеризовать с использованием следующей системы не всегда эксплицитно выраженных противопоставлений:

хронологические рамки исследования: советская или постсоветская эпоха;

анализ с позиций соответствия норме (обычно критический, с призывами к борьбе с «порчей русского языка») — изучение и описание новых явлений без их оценки;

изучение новых явлений в языке (в том числе в лексике, фонетике, грамматике) — исследование текста и дискурса (в том числе коммуникативных стратегий и тактик, проявлений речевой агрессии и др.);

изучение изменений в языке — исследование идиостилей отдельных носителей языка, политических направлений, партий и т. п.;

использование методов психолингвистики, когнитивистики, структурализма и др.

Представленное в настоящей монографии исследование относится к числу выполненных на постсоветском материале, описательных (автор искренне считает, что современный русский язык динамично развивается), ориентированных на учет дискурса, осуществленных в рамках когнитивистики, не ориентированных на анализ отдельных идиостилей.