Авторы: 159 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  184 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

7 ЭСТЕТИЧЕСКИЙ ИДЕАЛ

 

 

Прекрасное есть идеал...

Ф. М. Достоевский

 

Идеал в эстетике Достоевского, да и вообще в его философии,

решающее, всеорганизующее значение. Проблемы искусства,

морали, политики он решает с учетом идеала, без которого не

по убеждению Достоевского» существовать ни настоящее

искусство, ни достойное общество. Без идеалов, без желания луч-

шего "никогда не может получиться никакой хорошей действитель-

ности... ничего не будет, кроме еще пущей мерзости» (22, 75).

Потеря идеала, по Достоевскому, первопричина (и в то же время

результат) и отдельных человеческих бед, и общего социального

неустройства.

Идеалы красоты прошлого уже не годятся для современного

человека. Он признает их величие, преклоняется перед созданиями

искусства прошлого, но и испытывает страдание от того, что сов-

ременная жизнь не только не совпадает с идеалами прошлого, но

и не        новых.

«В муках жизни и творчества бывают минуты не то чтобы от-

чаяния, но беспредельной тоски, какого-то безотчетного позыва,

колебания, недоверия и вместе с тем умиления перед прошедшими,

могущественно и величаво законченными судьбами человечества.

В этом энтузиазме (байроническом, как называем мы его), перед

идеалами красоты, созданными прошедшим и оставленными нам

в вековечное наследство, мы изливаем часто всю тоску о настоя-

щем, и не от бессилия перед нашею собственною жизнью, а, напро-

тив, от пламенной жажды жизни и от тоски по идеалу, которого

в муках добиваемся» (18, 96).

Достоевский осуждал революционный террор — и по моральным

соображениям, и потому, что в зрелые годы не принимал идеала

социализма, столь близкого ему в молодости. Но идеал буржуазный,

осуществление которого он наблюдал в странах Западной Европы,

представлялся ему гораздо более страшным, способным вытравить

в человеке все человеческое.

Страстно, саркастически разоблачает он буржуа, его мораль,

его общество в «Зимних заметках о летних впечатлениях». Накоп-

ление — вот что стало главным кодексом нравственности буржуа.

В его мире «главное миллион, в виде фатума, в виде закона при-

роды, которому вся честь, слава и поклонение...» (5, 98).

«Прежде хоть что-нибудь признавалось, кроме денег, так что

человек и без денег, но с другими качествами, мог рассчитывать

хоть на какое-нибудь уважение; ну, а теперь ни-ни» (5, 76).

Буржуа не только не имеет идеалов вне своего общества, он

себя, свое общество, считает идеальным: «... буржуа увидел,  что

он один на земле, что лучше его и нет ничего, что он идеал и что

ему осталось теперь не то чтоб, как. прежде, уверять свет, что

он идеал, а просто спокойно и величаво позировать всему свету

в виде последней красоты и всевозможных человече-

ских» (5, 82).

В связи с тем, что у Достоевского эстетическое часто служит

выражением этического, суждения Достоевского относительно

идеалов общественно-политического характера, относительно мо-

ральных норм имеют и эстетический смысл, преломляются в его

эстетическом идеале. Общественный идеал Достоевского — это

братство людей, осуществленное добровольно в силу свободного

желания личности объединиться в это братство. Идеал «золотого

века», счастливого человеческого общества в намеках, в "под-

кладке» или прямо названный присутствует почти во всех произ-

ведениях Достоевского. Мраку и смятению современного мира

противостоит его мягкий золотистый свет.

В «Сне смешного человека», опубликованном в апрельском вы-

пуске «Дневника писателя» за 1877 год, Достоевский дает картину

«золотого века», счастливого мира людей где-то в космических

глубинах. Обычно пренебрегающий пейзажем, Достоевский здесь

начинает с любовного, детального описания уголка природы счаст-

ливой страны. Мятущиеся люди его романов не имеют ни минуты

времени, чтобы остановить взгляд на окружающем их мире; нет

у них необходимого для этого покоя. Они выхватывают из окруже-

ния лишь детали, многозначительные, говорящие, и видят в них

не мир, а опять-таки свою душу. И как будто впервые здесь, в

«Сне смешного человека», Достоевский спокойно всматривается в

мир, как это может делать безмятежный, избавленный от личных

тревог, «обращенный наружу» счастливый человек: «Ласковое,

изумрудное море тихо плескало о берега и лобызало их с любовью,

явной, видимой, почти сознательной. Высокие прекрасные деревья

стояли во всей роскоши своего цвета, а бесчисленные листочки

их, я убежден в том, приветствовали меня тихим, ласковым своим

шумом и как бы выговаривали какие-то слова любви. Мурава

горела яркими ароматными цветами. Птички стадами перелетали

в воздухе и, не боясь меня, садились мне на плечи и на руки и

радостно били меня своими милыми, трепетными крылышками»

(25, 112).

Как бы выкристаллизовавшийся из свободного речевого потока

«Дневника писателя» в замкнутую художественную форму рассказ

несет нагрузку своеобразного, но все же «учительного» слова

«Дневника». И в этом его особая философская значительность.

Он и организован как притча — отсечением индивидуализирующих

черт, символической обобщенностью: неназванный герой с одной

характерной чертой — безразличием к жизни, «эта девочка» —

выражение человеческого горя в пределе, счастливое общество

с перечислением односмысловых (счастье) атрибутов, несчастное

общество с такой же схематичной атрибуцией.

Все то предрасполагает воспринимать рассказ как выражение

общественного идеала автора. Конечно, как мы уже говорили,

идеальное общество в рассказе — это, так сказать, мысль-чувство,

где чувство преобладает.

Знаменательно, что прекрасные люди «Сна» обходятся вовсе

без бога. Им свойствен, пожалуй, некий языческий пантеизм, слия-

ние с природой и космосом; никаких законов, норм поведения,

данных от какого-либо высшего существа, они не имеют — они

руководствуются естественной, органичной любовью друг к другу

и ко всему сущему.

Не исключено, что сон навеян русскому прогрессисту идеями

о естественном человеке, почерпнутыми, скажем, у Руссо, и Досто-

евский здесь ни при чем. Но безусловно Достоевскому принадлежит

мысль о том, что «люди могут быть прекрасны и счастливы, не

потеряв способности жить на земле».

Прекрасные люди этой фантастической страны жили в любви

и единении с целой Вселенной. Здесь было преодолено столь му-

чительное противоречие между единичным и общим, между чело-

веком и обществом, в котором Достоевский усматривал основу всех

раздирающих человеческое общество противоречий. К этому убеж-

дению он пришел еще в докаторжный период, оно базировалось

на основных идеях утопического социализма, формировавшего

сознание передовой европейской молодежи 40-х годов. Примирение

противоборствующих интересов людей рассматривалось как глав-

ная общественная задача. Петрашевец Н. Я. Данилевский писал,

излагая учение Фурье: «Вся задача общественная, следователь-

но, будет состоять в том, чтобы так устроить междучеловеческие

отношения, чтобы страсти одних людей не сталкивались враждебно

со страстями других; чтобы удовлетворение стремлений одного

человека не влекло за собою нарушения интересов другого; дру-

гими словами: заменить борьбу частных интересов между собою

и интереса частного с интересом общим — всегдашним совпадением

этих интересов» 1.

Лозунги французской революции не могли быть осуществлены,

по мнению Достоевского, потому, что они вступили в противоречие

с натурой «западной личности», в которой преобладает «начало

личное, начало особняка».

Общественный идеал Достоевского — всеобщее братство, пол-

ная гармония личного и общего, такое общественное устройство, при котором каждый был бы заинтересован в каждом. В таком

обществе невозможно было бы оставить человека одного «на сорок

лет без всякого занятия>, как это произошло с Парадоксалистом.

«Тогда,— пишет Достоевский,— богатство будет расти в самом

деле, и богатство настоящее, потому что оно не в золотых платьях

заключается, а в радости общего соединения и в твердой надежде

каждого на всеобщую помощь в несчастии, ему и детям его»

(25, 61).

Под углом зрения своего общественного идеала Достоевский

рассматривает качества личности, современные общественные си-

туации и формирует свой эстетический идеал.

Категория эстетического идеала тщательно исследована в не-

мецкой идеалистической философии. В эстетике Канта, Гегеля со-

держится ряд глубоких соображений, связанных с природой эсте-

тического идеала, которые легли в основу дальнейшего развития

этой категории в философской мысли. Кант разграничил понятие

идеи и идеала. В основе идеала лежит идея, но идеал — это кон-

кретное представление субъекта о каком-либо существе, адекват-

ном идее. Эстетическим идеалом, по Канту, может быть только

человеческое существо, потому что лишь оно одно среди всего

существующего в мире способно к идеалу совершенства 1. Идеал

человеческой фигуры «состоит в выражении начала нравственного,

без которого предмет не мог бы нравиться вообще, и притом по-

ложительно».

Кант указывал на нормативную сторону идеала: «Идея дает

правила... идеал служит прообразом для полного определения своих

копий»2. Эти мысли философа являлись частью идеалистической

гносеологии Канта: идея имела априорный характер. Идеал ори-

ентирован на «божественного человека в нас». Идеал выражает

в образе идею разума, но «из-за трудностей конкретного воплоще-

ния» идеал никогда не может быть полностью выражен.

Гегель, как известно, критиковал Канта именно за отрицание

достижимости идеала. Его определение идеала как оформленной

соразмерно своему понятию действительности вскрывает диалек-

тику взаимосвязи идеала и действительности. Немецкая идеалис-

тическая философия в общемировоззренческом плане была наибо-

лее близка Достоевскому. В эстетической концепции писателя мы

также часто находим идеи, созвучные идеям Канта, Гегеля, Шил-

лера.

Мысли Канта и Гегеля об идеале были достаточно изучены

русской философской мыслью и, более того, довольно широко рас-

пространены среди русской публики, находившейся в сфере интел-

лектуальной жизни.

«Идеалы» в кантовском универсальном  значении  определяли, в частности, мировоззрение русского интеллигентного круга 40-х го-

дов. Тогда сложился определенный «жизненный комплекс» 40-х го-

дов, неоднократно отражавшийся в литературе. Сюда входило

«прекраснодушие», следование идеалам вопреки действительности

и непременная гибель в результате столкновения с жизнью. «Либе-

рал-идеалист» стал «воплощенной укоризной» для России. Кстати

сказать, для Достоевского этот «идеализм» был всегда «подозри-

телен». Такой конфликт никогда не воплощался им как трагиче-

ский. Он всегда подчеркивает несколько «немецкий характер»

явления. В его романах живут «Шиллеры» и «Пфеферкухены»

такого типа. Свою симпатию, но и насмешку в адрес этого идеа-

лизма он вложил в характер Степана Трофимовича Верховенского.

Себя он не раз называл идеалистом, разъясняя при этом, что

он имеет в виду. Быть идеалистом — это значило для Достоевского

«иметь святыню» и следовать ей. Такой этический, а не гносеологи-

ческий вариант идеализма наиболее импонировал Достоевскому и

был ему нужен в практической деятельности. «Я неисправимый

идеалист,— пишет он в «Дневнике писателя» за февраль 1876 го-

да,— я ищу святынь, я люблю их, мое сердце их жаждет, потому

что я так создан, что не могу жить без святынь...» (22, 73).

«Идеалисты» в этом смысле и некоторые его герои. Митя, как

видно из черновых записей к «Братьям Карамазовым», должен

был заявить на суде: «Я Шиллера любитель, я идеалист. Кто

решил, что я пакостник — тот меня еще не знает» (15, 344).

Здесь термин «идеалист» выражает понятие значительно более

нравственной, чем общефилософской принадлежности. Писатель,

обращаясь к широкой аудитории «Дневника писателя», использо-

вал слово на уровне общепринятом, но ориентация на идеал была

характерна для него в общефилософском, теоретико-эстетическом

и творческом смысле. Категория идеала в эстетике Достоевского —

одна из важнейших. Она определяет систему его суждений об

искусстве, его собственные поиски как художника.

Не случайно, кстати, В. В. Виноградов в одной из ранних работ

назвал творческий метод Достоевского «идеал-реализм» 1.

Анализируя высказывания писателя эстетического характера,

сталкиваешься со спецификой терминологии Достоевского, кото-

рую в связи с данной проблемой особенно необходимо учитывать.

В интересующей нас связи мы встречаем слова «идеал», «высший

момент», «положительная красота».

 «Идеал» в сравнительно немногих случаях выражает понятие

собственно эстетического идеала — чувственного, образного вопло-

щения прекрасного. Именно об эстетическом идеале идет речь во

всех высказываниях вокруг романа «Идиот». Задавшись целью

изобразить положительно прекрасного человека, т. е. Создать эстетически идеальную фигуру, писатель осознает безмерную труд-

ность этой задачи. «Главная мысль романа — изобразить поло-

жительно прекрасного человека. Труднее этого нет ничего на свете,

а особенно теперь. Все писатели, не только наши, но даже все

европейские, кто только ни брался за изображение положительно

прекрасного,— всегда пасовал, потому что эта задача безмерная»

(Письма, II, 71). (Кантовская «трудность конкретного воплоще-

ния».) Интересно, что Достоевский все же ставит «перед собой

эту "безмерную задачу", как реальную, т. е. как-то косвенно спо-

рит с Кантом, потому что Кант считал, что «попытки реализовать

идеал на примере, т. е. в явлении, например, обрисовать мудреца

в романе, неосуществимы, мало того, они в известной степени

абсурдны и мало назидательны, так как естественные ограниче-

ния, постоянно нарушающие идею», подвергают сомнению само

добро, заключающееся в идее.

Достоевский ценит общественные тенденции искусства, и эсте-

тический идеал выступает у него в сращении с идеалом этическим

и социальным. Поэтому воплощение эстетического идеала даже

в проблесках и намеках представлялось ему достаточно «назида-

тельным», так как в какой-то степени указывало на «должное

бытие» и выполняло общественную функцию.

Достоевский неоднократно высказывает мысль, которая свиде-

тельствует о том, что эстетический идеал был связан для него с

общественным сознанием. Он пишет: «Прекрасное есть идеал, а

идеал — ни наш, ни цивилизованной Европы еще далеко не выра-

ботался» (Письма, II, 71).

Идеал красоты для Достоевского — это существенный элемент

общественного сознания. «Идеал красоты, нормальности,— писал

он,— у здорового общества не может погибнуть» (18, 102).

Все эти и многие другие высказывания Достоевского говорят

о том, что идеалам, которые совпадали у него с понятием красоты,

он придавал решающее значение не только в деле искусства, но

вообще в развитии человечества. В этом смысле и следует понимать

знаменитое «красота спасет мир». Лозунг этот при поверхностном

знании сути эстетических и общественных споров времени Досто-

евского представляется противостоящим революционно-демократи-

ческой программе. Однако объективно это не так. Ведь и револю-

ционно-демократическая эстетика утверждала, что литepaтypa

«проводит законы будущего, воспроизводит образ будущего чело-

века», с тем чтобы воздействовать на современность в интересах

этого будущего. Дело только в том, каковы эти идеалы, каков

идеальный образ будущего, представляющийся художнику.

Эстетика Достоевского чрезвычайно высоко поднимает момент

воздействия идеала в художественном осмыслении действительно-

сти. Оценка любого явления искусства делается Достоевским на

основе этого исходного положения. Так, он пишет об А. Н. Ос-

тровском: "Мне кажется, он поэт без идеала» (Письма, I, 167).

В письме к начинающей писательнице Корвин-Круковской: «Идеал

Ваш проглянул недурно, хоть и отрицательно...» Сравнивая твор-

чество По и Гофмана как фантастов, Достоевский восхищается

силой воображения По, его психологической проницательностью

и т. д. Однако Гофман для Достоевского неизмеримо выше как

поэт, потому что «у Гофмана есть идеал, правда, иногда не точно

поставленный; но в этом идеале есть чистота, есть красота —

действительная, истинная, присущая человеку» (19, 89).

Здесь обращает на себя внимание мысль о «действительной»

красоте, т. е. красоте реальной, присущей человеку. Это идеал

«светлый». Следовательно, он может быть и недостаточно «свет-

лым», ясным, точным, т. е. идеал вообще определенно психологи-

чески детерминирован. Очевидна и общественная детерминирован-

ность эстетического идеала в эстетических взглядах Достоевского.

Соотнесенность идеала красоты с общественным развитием выраже-

на в приведенных выше словах писателя об эстетическом идеале

России и «цивилизованной Европы». И тот и другой,— говорит

он,— еще не выработался. И тот и другой идеалы, следовательно,

чем-то разнящиеся, включающие в себя, кроме общечеловеческого,

нечто обусловленное данным обществом, данной национальностью.

Распространенному в современной эстетике и литературоведе-

нии понятию положительного образа у Достоевского иногда соот-

ветствовало понятие «положительная красота». С одной стороны,

это понятие приближается к полноте эстетического идеала. Так

обстоит дело в работах писателя о Пушкине. Татьяна — это «тип

положительной и бесспорной красоты», читаем мы здесь. И далее:

Пушкин создал «ряд положительно прекрасных русских типов,

найдя их в народе русском. Главная красота этих типов в их

правде, правде бесспорной и осязательной, так что отрицать их

уже нельзя, они стоят как изваянные» (26, 144). Замечательно,

что писатель утверждает здесь народную действительность как

источник для синтезирования идеала красоты; кроме того, он

указывает на существование в творчестве Пушкина воплощенного

эстетического идеала и определяет своеобразие эстетического идеа-

ла, заключающегося в его правдивости, т. е. в верности правде

поэтической, которая делает образ искусства «осязательным»,

«зримым»: «они стоят как изваянные».

Положительные герои Достоевского (если этот узкий термин

вообще может быть к ним применим) тем ближе к его идеалу,

чем независимее они от искажающих истинно человеческое в че-

ловеке жизненных обстоятельств. Действенная доброта Мышкина,

Алеши становится силой, которая, по мысли Достоевского, сама

способна преобразовать действительность.

Гегель утверждал, что в новом времени мало материала для

создания идеального героя, так как современный ему человек зави-

сит от обстоятельств и «выступает не как самостоятельная, целост-

ная и индивидуально живая фигура этого самого общества, а лишь как ограниченный в своем значении его член»1. Если Гегель пишет

далее, что Шиллер и Гёте пытаются «обрести утраченную самосто-

ятельность образов поэзии в рамках условий нового времени»2,

то же самое можно сказать и о Достоевском.

Другая сторона понятия «положительная красота» у Достоев-

ского имеет нравственно-нормативный характер. В этом смысловом

варианте понятие фигурирует, в частности, в суждениях Достоев-

ского о творчестве Л. Толстого. Достоевский преклонялся перед

художественным гением Пушкина, потому что находил в его твор-

честве великую идею; соответственный идейной высоте художест-

венный дар Пушкина способен был создать «положительную кра-

соту», тождественную эстетическому идеалу его времени. Толстой,

по мнению Достоевского, мировоззренчески был ординарен, не спо-

собен к синтезированию великой идеи, хотя по художническому

дарованию мог бы ее воплотить. Поэтому «положительная красота»

у Толстого это никогда не «положительный идеал». В этой связи

Достоевский иногда говорит о неудачной попытке автора выразить

«положительную красоту» (князь Щербацкий в «Анне Карениной»).

Попытка не состоялась, так как ложной, как думает Достоевский,

является сама идея представить «положительную красоту», между

прочим, в лице непервостепенном.

Иногда он говорит, что «положительная красота» это то, что

больше всего привлекает в Толстом читающую публику. «Публика

очень любит сатиру, и однако, мое убеждение, по крайней мере,

что та же самая публика несравненно больше любит положитель-

ную красоту, алчет и жаждет ее. Граф Лев Толстой, без сомнения,

любимейший писатель русской публики всех оттенков» (25, 27),—

пишет он в «Дневнике писателя». «Положительная красота» высту-

пает здесь с оттенком нравственного норматива.

Эстетический идеал в теоретической мысли писателя и в системе

его творчества воплощает красоту нравственную. Гармония, «бла-

гообразие» — облик этой красоты, но высота моральная — главное

в эстетическом идеале Достоевского. Эта красота — истина, к кото-

рой устремлена вся динамика его произведений.

Достоевский анализирует и другую точку зрения на эстетичес-

кий идеал — точку зрения интеллектуальной середины, по его мне-

нию. Эту точку зрения развивает один из формально третьестепен-

ных персонажей его творчества: «Если бы я был русским романис-

том и имел талант, то непременно брал бы героев моих из русского

родового дворянства, потому что лишь в одном этом типе культур-

ных русских людей возможен хоть вид красивого порядка и красиво-

го впечатления, столь необходимого в романе для изящного воздейст-

вия на читателя» (13, 453). Уже эта установка на «изящное воз-

действие» как творческую задачу абсолютно чужда Достоевскому, самый же словесный оборот из обихода «артистизма» того времени

свидетельствует о несомненной авторской иронии, впрочем, глубоко

скрытой.

Далее противоречие взглядам Достоевского обнажается еще

больше: «Я не потому говорю, что так уж безусловно согласен с

правильностью и правдивостью красоты этой; но тут, например,

уже были законченные формы чести и долга, чего, кроме дворян-

ства, нигде на Руси не только нет законченного, но даже нигде и

не начато... «Там хороша ли эта честь и верен ли долг — это

вопрос второй...» (13, 453).

Эти оговорки по поводу возможной пустоты и лживости гармо-

нических и законченных форм скрыто язвительны, так как, без-

условно, в эстетическом идеале Достоевского нравственная истин-

ность его — вопрос первый. Гармония порядка, гармония форм при

невыясненном или ложном содержании не может быть идеалом для

серьезного художника. Таков один из эстетических принципов

Достоевского.

Если бы такое произведение было создано,— продолжает его

герой,— «это была бы картина, художественно законченная, рус-

ского миража, но существовавшего действительно, пока не дога-

дались, что это мираж» (13, 454). (Предполагается, что Достоев-

ский говорит здесь о «Войне и мире».)

Итак, идеал в эстетике Достоевского — та высшая точка эсте-

тической программы, где сходится эстетическое и этическое. Лич-

ность Христа в народном понимании, как его представлял себе

писатель, воплощает для Достоевского эстетический идеал, в кото-

ром сливались красота, истина, высшая нравственность.

Позитивное содержание эстетического идеала писателя объемлет человеческую жизнь в целом, содержит дальнюю перспективу раз-

вития взаимоотношений личности и общества. «...После появления

Христа, как идеала человека so плоти, стало ясно, как день, что

высочайшее последнее развитие личности именно и должно дойти

до того (в самом конце развития, в самом пункте достижения

цели), чтоб человек нашел, осознал и всей силой своей природы

убедился, что высочайшее употребление, которое может сделать

человек из своей личности, из полноты развития своего Я, — это

как бы уничтожить это Я, отдать его целиком всем и каждому

безраздельно и беззаветно. И это величайшее счастье. Таким обра-

зом, закон Я сливается с законом гуманизма, и в слитии оба,

и Я и все (по-видимому, две крайние противоположности), взаим-

но уничтоженные друг для друга, в то же самое время достигают

и высшей цели своего индивидуального развития, каждый особо» 1.

Ответ на вопрос, что есть благо для человека, связан у Достоев-

ского с одной из любимых его идей — «не хлебом единым жив

человек». Oн не отрицает, что "накормить и распределить права на корм человечеству в данный момент есть тоже великая идея»...

но  все-таки это  идея  второстепенная,  потому что  «после корма

человек непременно спросит, для чего  мне жить». И если у сытого

«не будет жизни духовной, идеала Красоты, то затоскует человек,

умрет, с ума сойдет, убьет себя или пустится в языческие фанта-

зии» (Письма, III, 211—212). Эта идея, с одной стороны, направ-

лена против теории  коммунизма,  который Достоевский  понимал

как идеал материального удовлетворения. Но, с другой стороны,—

против мещанского идеала материального благополучия, что было

более актуально.

«Счастье — в духовном богатстве, в жертве своим Я ради

всех»... Следовательно, идеальное желаемое состояние личности

заключается в разотчуждении, полной гармонии целого и части в

системе общественного устройства.

Элементы идеального Достоевский усматривает и в современном

обществе, а именно в народе, в народном сознании. «Лучший че-

ловек» по представлению народному,— пишет Достоевский,— это

тот, который не преклонится перед материальным соблазном, тот,

который ищет неустанно работы на дело божие, любит правду и,

когда надо, встает служить ей, бросая дом и семью и жертвуя

жизнью» (23, 161).

Как видим, этический идеал Достоевского заключается в созна-

тельной жертве личным ради общественного, причем, имеется в виду

активная деятельность, а не, пассивное непротивление. В ранних

произведениях Достоевский осудил позицию бездеятельного мечта-

теля и впоследствии наделял своих героев мощным волевым нача-

лом; мысль всегда переходит у них в действие, это относится и к

«добрым». «Счастье,— утверждал он,— не в том, чтобы иметь со-

циальную возможность сидеть сложа руки... а в вечной неутомимой

деятельности и в развитии на практике всех наклонностей и способ-

ностей» (20, 45). Активность в практической деятельности, направ-

ленная на желаемое изменение в социальной действительности,

была важным руководящим принципом поведения для Достоевского

и соответственно его положительных героев. Этот принцип опреде-

лил и его деятельность в искусстве, и, частично, оценки произведе-

ннй, искусства.

Таким образом, этические идеи Достоевского «носят более дейст-

венный характер по сравнению с теорией Канта, который «успоко-

ился на одной лишь «доброй воле», даже если она остается совер-

шенно безрезультатной, и перенес осуществление этой доброй воли,

гармонию между ней и потребностями и влечениями индивидов, в

потусторонний мир» 1.

Эстетический идеал Достоевского — цельная, нерефлектирую-

щая личность, несущая высокие общественные идеалы братства,

гармонии личного и общественного.

Такая личность совершенно невозможна в буржуазном мире.

В верхнем слое русского общества Достоевский видел смещение

нравственных норм, моральный релятивизм, раздвоенность созна-

ния. Свой эстетический идеал Достоевский видел в народе. Народ

для него — носитель идеала прежде всего потому, что он тверд в

критериях добра и зла. В «культурном слое» родилась идея нераз-

личения добра и зла, которую несет, например, Ставрогин.

""Народ развратен, но дело в том, что он свое злое не считает

за хорошее, а мы свою дрянь, заведшуюся в сердцах и уме нашем,

считаем за культурную прелесть и хотим, чтобы народ пришел у

нас учиться...»1

Удивительную красоту, красоту идеала, видит Достоевский в

типах народных былин — Ильи Муромца, Святогора и проч.2

«В русском человеке из простонародья надо уметь отвлекать

красоту его от наносного варварства. Обстоятельствами всей почти

русской истории народ наш до того был предан разврату и до того

был развращен, соблазняем и постоянно мучим, что еще удивитель-

но, как он дожил, сохранив человеческий образ, а не то что сохра-

нив красоту его. Но он сохранил и красоту своего образа» (22, 43).

Одним из неизменных критериев для определения потенциаль-

ных возможностей художника в искусстве для Достоевского была

мера соответствия его мировоззрения «народной правде».

Литература и народ, художник и народ — эти сопоставления

очень характерны для размышлений Достоевского об искусстве.

Проблема народности искусства в эстетических взглядах Достоев-

ского поэтому достаточно объемная по количеству материала, кото-

рый можно в этой связи изучать. Не углубляясь в нее, мы отме-

тим лишь некоторые, наиболее позитивные, на наш взгляд, положе-

ния.

Сама по себе идеализация Достоевским народа как «богоносца»

и противопоставление ему западнической интеллигенции была ре-

акционна. Но во взглядах на искусство славянофильская точка

зрения давала основания для суждений если не всегда оригиналь-

ных, то бесспорных. Так, Достоевский разделял мысль Гоголя о

том, что народность не «в изображении сарафана», а в воплощении

«духа народного».

«Неужели,— писал он,— «Илиада» не народная древнегреческая

поэма, потому что в ней все лица явно пересозданные из народных

легенд и даже, может быть, просто выдуманные?» (19, 9). Не обя-

зательное избрание народного предметом творчества есть условие

народности, а народная точка зрения на вещи, как это было у

Пушкина, который «любил все, что любил этот народ, чтил все,

что тот чтил».

Народные воззрения может разделить и выразить в произведе-

ниях искусства и художник, социально не связанный с народной

средой. Так, аристократ по происхождению, Пушкин мог встать на

точку зрения маленького человека Белкина: «Он, барич, Пугачева

угадал и в пугачевскую душу проник» да еще тогда, когда никто

ни во что не проникал... Он художнической силой от своей среды

отрешился и с точки народного духа ее в «Онегине» великим судом

судил» (5, 51—52).

Народное — не в непременном следовании фольклорной темати-

ке и форме, как утверждал, например, Дудышкин, доказывая на этом

основании, что Пушкин не народный поэт. Народность, возражал

Достоевский, не простонародность, и «образованные» — тоже рус-

ский народ, хотя только часть его. «Пушкин был народный поэт

одной части; но эта часть, во-первых, была сама русская, во-вто-

рых, почувствовала, что Пушкин первый сознательно заговорил с

ней русским языком, русскими образами, русскими взглядами и

воззрениями, почувствовала в Пушкине русский дух» (19, 15).

В, будущем, продолжает Достоевский, когда развитие коснется

народа, Пушкин «тотчас же получит и для этой массы свое народ-

ное значение».

Достоевский предъявляет очень высокие требования личности

писателя: неординарность мировоззрения и максимальная осведом-

ленность, высокое чувство общественного долга, которое он пони-

мал как прежде всего долг перед народом.

В разработке народной темы, как и во всякой другой впрочем,

писатель должен отстаивать народную точку зрения, Достоевский

неодобрительно отзывался об Островском (но были и другие сужде-

ния), потому что «Островский, как казалось Достоевскому,—

щеголь, и смотрит безмерно выше своих купцов. Если же и выставит

купца в человеческом виде, то чуть-чуть не говоря читателю или

зрителю: «Ну что же, ведь и он человек» (Письма, II, 187).

Соответственно идеалистическому представлению о народе как

носителе национального начала, воплощении духа, Достоевский

классово народ не расчленял и не оценивал. Купец, например,

для него был в особенности народный тип, как хранитель наци-

ональных обычаев, устоявший перед западническими влияниями.

Мясник это и есть народ,— говорит он,— «мясник был и Минин».

Идею народности литературы как воплощения духа народного,

народной точки зрения на действительность проводил еще Белин-

ский. Он выступал против упрощенного понимания народности:

«...у нас издавна укоренилось престранное мнение, будто бы Рус-

ский во фраке или Русская в корсете — уже не Русские» 1.

Достоевский критически относился к этнографической тенденции в литературе, которую культивировали славянофилы. Например,

белый стих, который славянофилы считали исконно русским разме-

ром, выглядел в то время уже искусственно. Достоевский, справед-

ливо указывая на это, говорил, что нужна не реставрация старины,

а, изучение современности: «Теперь рифма — народна, а старый рус-

ский размер — академизм... Народ уже не сочиняет песен прежним

размером, а сочиняет в рифмах» (Письма, II, 193).

Прав был Достоевский и оценивая чрезвычайно высоко роль

народа в становлении русской литературы, как почвы, которая

растила писателей и как той действительности, которая питала

их творчество. «Все, что есть в ней (русской литературе.— Н. К.)

истинно прекрасного,— писал он,— взято из народа». «За лите-

ратурой нашей именно та заслуга, что она... преклонилась пе-

ред'правдой народной, признала идеалы народные за действительно

прекрасные» (22, 44).

Одной из трех главных идей Достоевского, как их формулиро-

вал (и в этом с ним можно согласиться) Вл. Соловьев, была

мысль о том, что общественная правда не добывается отдельными

лицами, а коренится в народе.

В оценках писательских индивидуальностей Достоевский был

склонен метафизически разрывать убеждения и «сердце», которые

могут, как он думал, находиться в противоречии. «Идеи меняются,

сердце остается одно» (Письма, I, 165). Такой разрыв, в частности,

он усматривал в Некрасове. Выступая на защиту Некрасова против

бури сплетен, поднявшейся вокруг имени поэта после его смерти,

Достоевский совершенно справедливо говорит о том, что двойствен-

ности, которую вменяют Некрасову в вину одни и прощают другие,

у него не было. Если бы она была, ее нельзя было бы простить.

Со свойственным Достоевскому этическим максимализмом он отка-

зывается примириться с «образом человека, который сегодня бьется

о плиты родного храма, кается, кричит: «Я упал, я упал». И это в

бессмертной красоте стиха... А на завтра... опять примется за «прак-

тичность» (26, 121).

Некрасову, как думает Достоевский, была свойственна другая

двойственность. С одной стороны, по убеждениям он был далеким

от народа западником, сердцем же, непосредственным чувством

был с народом, «признал и истину народную и истину в народе, и

что истина есть и сохраняется лишь в народе. Если же не вполне

сознательно, не в убеждениях признавал он это, то сердцем призна-

вал, неудержимо, неотразимо» (26, 125).

Было бы неправильным делать отсюда заключение о том, что

Достоевский рассматривает художественное творчество как ирраци-

ональное постижение в шеллингианском духе. Скорее здесь мы име-

ем модификацию его представления о сознании вообще. Он разли-

чает в индивидуальном сознании мысли дискурсивного порядка, и

мысли-чувства... последние и есть истинные, они и определяют

художественное творчество.

Однако, поняв такую определяемость, художник должен и

субъективно следовать этому закону искусства — стремиться вопло-

тить в искусстве характерное для своего времени.

Осознание и признание этой субстанциональной народной правды

служило для Достоевского мерилом величия художника. Так, вели-

ким был Пушкин, потому что он «преклонился перед правдой

народною, он признал народную правду как свою правду» (26, 115);

Некрасов — потому, что «он, несмотря на все противоположные

влияния и даже на собственные убеждения свои, преклонялся перед

народной правдой всем существом своим»; Лермонтов, который,

«если б перестал возиться с больною личностью русского интел-

лигентного человека... наверно бы кончил тем, что отыскал исход,

как и Пушкин, в преклонении перед народной правдой» (26, 117).

Здесь обращает на себя внимание фразеологическое однообра-

зие, Достоевский употреблял как заклинание формулу «Прекло-

ниться перед правдой народной» в духе почвеннического идеализма.

Суть правды народной, как ее понимал Достоевский, установить

трудно, и народ представлялся писателю не совсем таким, каким

он был на самом деле, и то лучшее, что было в нем — волю, свобо-

долюбие, разум,— Достоевский не считал лучшим. Он судил о наро-

де крайне субъективно, говоря, что из народа в русскую литературу

как лучшее пришло смирение, простодушие, незлобие, С этой точки

зрения истинно прекрасными созданиями русских писателей для

него были Белкин, Лиза в «Дворянском гнезде».

Народность Пушкина, по Достоевскому, заключается в том, что

он как никто из русских художников обладал «главной способ-

ностью» русской национальности —«всечеловечностью», способ-

ностью проникаться сознанием чужого народа.

Славянофильство Достоевского в генезисе и бытии своем явле-

ние сложное, многим обусловленное. В частности, оно было край-

ней («я во всем дохожу до крайности»), реакцией на западни-

чество. Если либерал Никитенко писал: «Что мы можем принести

в дар Европе? Кабаки, деспотизм, чиновничий произвол и великое

расположение к воровству» 1 — для Достоевского это было оскорб-

ление народу (хотя мысль Никитенко была совсем иная). Его

разрыв с Тургеневым произошел именно на почве суждений о Рос-

сии. С горькой обидой Достоевский пишет по поводу «Дыма»:

«Он сам говорил мне (И. С. Тургенев.— Н. К.), что главная

мысль, основная точка его книги, состоит в фразе: «Если б про-

валилась Россия, то не было бы никакого ни убытка, ни волнения

в человечестве» (Письма, II, 30—31).

Для самого Достоевского все русское — речь, лица — было

питательной средой. В статье о Добролюбове Достоевский, выска-

зывая глубокое уважение к его деятельности («Это был человек

глубоко убежденный, проникнутый святою праведной мыслью и великий боец за правду»), главным пунктом своего идейного рас-

хождения с ним называет разницу во взглядах на народ. «Он,—

пишет Достоевский,— мало уважал народ: он видел в нем одно

дурное и не верил в его силы». Не нужно доказывать, насколько

несправедлив здесь Достоевский. Вся деятельность Добролюбова

была посвящена именно борьбе за народное счастье, и пути борьбы

и сам народ Добролюбов знал лучше. Однако самая «проникнутость»

народной идеей, пусть ложно понятой, для художника достаточно

важна. Нельзя не согласиться, например, со словами Достоевского

о том, что истинный талант немыслим в отрыве от народа: «...если

человек талантлив действительно, то он из выветрившегося слоя

будет стараться воротиться к народу, если же действительного

таланта нет, то не только останется в выветрившемся слое, но еще

экспатриируется...» (Письма, II, 357).

Впечатления от русской действительности привели его к мысли,

что только народное сознание верно высокому моральному идеалу,

только народ, и именно русский народ, не заблудился между доб-

ром и злом и хранит моральные основы. Чуждый материальному

соблазну, любящий правду и готовый пожертвовать ради нее

жизнью — таким представлялся русский народ Достоевскому.

В капитализирующейся русской действительности, где, с точки

зрения писателя, «все распалось», где не было «общей идеи»,

народ представлялся Достоевскому достаточно монолитным, не

зараженным денежными отношениями (хотя он уже разглядел

кулачество), целым.

«...Мы должны, — писал он,— преклониться перед народом и

ждать от него всего, и мысли, и образа; преклониться пред прав-

дой и признать ее за правду, даже в том случае, если она вышла

бы отчасти из Четьи-Минеи»... Надежды общественного характера,

которые он возлагал на народную силу, оказались пророческими,

но, не ошибаясь в оценке народной силы, писатель, безусловно,

ошибался в характере этой силы, в определении духовной жизни

народа. Для него народ — «богоносец», Россия вообще избранная

страна, которой предназначено хранить истинное христианство для

человечества. Он очень любил проникнутое той же верой стихотво-

рение Тютчева «Эти бедные селенья», часто к нему возвращался

в статьях и романах. В «Братьях Карамазовых» герой Достоев-

ского говорит: «У нас Тютчев, глубоко веровавший в правду слов

своих, возвестил, что

Удрученный ношей крестной

Всю тебя, земля родная,

В рабском виде царь небесный

Исходил благословляя.

Что непременно и было так, это я тебе скажу» (14, 226).

Достоевского часто называли и называют «певцом страдания»,

апологетом страдания. Это ошибка. Прежде всего само понятие

«страдание» неоднозначно. Апологетом социального страдания

Достоевский никак не мог быть, так как сам же всем своим твор-

чеством боролся против страдания в этом смысле, против нищеты,

унижения личности. «Достоевский в первой («Бедные лю-

ди».— Н. К.) не только жалел людей... но и говорил с негодованием

о противоестественности страданий» 1, жалел людей он и в произ-

ведениях позднего периода. Достоевский не мог оправдывать со-

циальное страдание, так как, безусловно, разделял мысль Фурье

о том, что «высшие классы, вооруженные властью, втолковывают

народу, что он создан для того, чтобы страдать. Они поддержи-

вают эту догму страхом виселицы, низбежной доли несчастных,

которые осмелились бы возмутиться против своей нищеты и требо-

вать естественных прав» 2.

Однако Достоевский писал и такое: «Самая главная, самая

коренная потребность русского народа — есть потребность стра-

дания, всегдашнего и неутолимого, везде и во всем» (21, 36).

Вырванные из контекста, эти слова как будто вполне подтвержда-

ют аттестацию Достоевского как «певца страдания». Если же

обратиться к тексту, из которого извлечена цитата, станет очевид-

ным, что здесь имеется в виду отнюдь не социальное зло — стра-

дание само по себе, а страдание как искупление преступления,

что, как верит Достоевский, свидетельствует о высоком максима-

лизме народной нравственности, которая не примиряется с нару-

шением ее норм, даже если преступление скрыто от общества.

С другой стороны, к чему собственно и относится цитата, страдание

обозначает чувство, связанное с недовольством собою, противопо-

ложное филистерскому самодовольству, чувство, которое, по

мнению Достоевского, присуще русскому народному характеру.

«Русский народ,— говорит Достоевский, аргументируя мысль,

постулированную в приведенном тексте,— никогда, даже в самые

торжественные минуты его истории не имеет гордого и торжествую-

щего вида... наивно торжественного довольства в русском человеке

совсем даже нет, даже в глупом» (21, 36). Страдание, по Достоев-

скому, это часто и самосознание, которое он считает действительно

в конечном счете благом для человека, хотя оно часто сопряжено

с потерей довольства и самодовольства, сопровождающего не-

осознаваемое существование.

В каком-то смысле указание Достоевского на нравственно-

положительную функцию страдания как самосознания и страдания

совести служат аргументом против какого бы то ни было сближе-

ния Достоевского с Ницше и ницшеанством. Ницше как раз отвер-

гал страдание, разлагающее волю его сверхчеловека. Так, в свой

имморалистический период О. Уайльд страдание «принял по Ницше,

как позор жизненной ослабленности» 3. Для Достоевского, в противоположность Ницше, страдание совести и самосознания делает

человека человеком. И это совсем не значит, что Достоевский не

представлял или не любил нестрадающего, счастливого человека.

Он лишь утверждал, что счастье возможно при условии нравст-

венного существования

Итак, русский народ был для Достоевского хранителем идеалов.

В связи с этим эстетический идеал писателя часто предстает

в народном и даже простонародном варианте. Красоту «благо-

образия» (излюбленный Достоевским, принадлежащий народному

языку синоним слова гармония) он показывает именно в образах

людей из народа. Это Макар Долгорукий, Мама в «Подростке».

Моральная высота, воплощенная в конкретно-чувственную форму,

представляется в этих образах как высшая гармония, уравно-

вешенность и покой. В них «простота и благородное величие», они

заставляют вспомнить классические определения идеальной кра-

соты. «Подобно тому как морская глубина вечно спокойна, так

и выражение в греческих фигурах обнаруживает, несмотря на все

страсти, великую и уравновешенную душу»1.

Мысль Достоевского о том, что спасение «заблудившегося»

верхнего слоя русского общества заключается в соединении с на-

родом, приводит его к поискам художественного воплощения типа

человека, который являл бы собой такое соединение. В его соб-

ственном творчестве это Мышкин, Алеша. В набросках о «Дворян-

ском гнезде» Тургенева Достоевский дает необыкновенно высокую

(если учесть обычное неприятие Достоевским западничества Тур-

генева) оценку характера Лаврецкого, который выражает, как

думает Достоевский, «слияние оторвавшегося общества русского

с душою и силой народной». Мысль романа заключается в образе

простодушного, сильного духом и телом, кроткого и тихого чело-

века, честного и целомудренного, в ближайшем столкновении со

всем нравственно грязным, изломанным, фальшивым, наносным,

заимствованным и оторвавшимся от правды народной.

«Этот герой и [вся красота] тип его — есть всего только народ,

тип народный...»2

* * *

Общественный идеал Достоевского, который обобщенно можно

определить как единение, или в его терминологии «соборность», при

сохранении индивидуальностей решительно, определяюще входит

в его эстетику. Показывая раздробленность общества и разъеди-

ненность людей, изображая бездны противоречий, Достоевский

показывает и возможность другого, лучшего существования.

Единство людей, гармоничность общественного устройства совпадает в его представлении с красотой, с понятием эстетическим.

Мысли Достоевского о тождестве добра и красоты развивал и

В. Соловьев: «... существенные признаки, которыми рпределяется

зло в сфере нравственной и ложь в сфере умственной, же опре-

деляют безобразие в сфере эстетической. Все то безобразно, в чем

одна часть безмерно разрастается и преобладает другими,

в нет единства и цельности и, наконец, в чем нет свободного

разнообразия» 1. Известно взаимовлияние Достоевского и В. Со-

ловьева, особенно в вопросах эстетики.

Утопический идеал человеческой солидарности освещает худо-

жественный мир Достоевского. Вера в возможность братства

всех людей на земле и придает самым мрачным по материалу

произведениям Достоевского оптимистическое звучание. Сюжеты

его романов, их основные коллизии в их истоках организуются

и направляются этим идеалом. Трагедия Раскольникова происте-

кает из отъединения его от людей. Пусть общество провоцирует

преступление, порождает ложные идеи, но есть еще нравственные

законы, народ, который сохраняет их; «закон правды и челове-

ческая природа» берут «свое». Раскольников не выносит самого

отлучения от человеческого общества и идет донести на себя, по-

клонившись народу. «Он стал на колени среди площади, поклонился

до земли и поцеловал эту грязную землю, с наслаждением и

счастьем. Он встал и поклонился в другой раз». Сцена эта сим-

волична.

Вокруг Мышкина, который призван автором принести в небла-

гообразный, полный вражды и корысти мир отблеск идеала,

добра-красоты, свивается вся сюжетика романа. Им проверяет

писатель годность современных себе людей для будущего «радост-

ного соединения» и, конечно, приходит к горьким выводам.

Идеал общественный в «Братьях Карамазовых» излагает

Зосима. Он много говорит из того, что думал сам Достоевский.

Весь строй романа раскрывает характер эстетического идеала

писателя. Буря эгоистических страстей, все обостряющаяся не-

нависть все дальше и дальше, все более непримиримо разъеди-

няют семью Карамазовых. Все они, ненавидящие, злобствующие,

гибнут или несчастны до тех пор, пока устремлены в себя, пока

сосредоточены на эгоистических интересах. Счастье, просветление

находит Митя Карамазов, потому что он ощутил свою сопричаст-

ность бедам народным. Приснилась ему нищая деревня и голодное

«дите». Митя не виноват в смерти отца, но чувствует вину за

большое народное горе: «За «дите» и пойду. Потому что все за

всех виноваты. За всех «дите». За всех и пойду, потому что есть

малые дети и большие дети» (15, 31).

«Истинное    обеспечение   лица,— говорит    Достоевский    через Зосиму,—состоит не в личном уединенном его усилии, а в людской

общей целостности"« (14, 276).

Гармония, единство — это первооснова эстетического и в какой-

то степени общественного идеала писателя. Создавая картину

идеального общества в «Сне смешного человека», Достоевский

использует ассоциации с любимыми им полотнами европейской

живописи, в которой он, по словам Л. Гроссмана, «постоянно

искал гармонических начал живописи Возрождения»1. Перене-

сенный в другой мир герой стоит на «одном из тех островов, кото-

рые составляют на нашей земле Греческий архипелаг... Ласковое

изумрудное море тихо плескало о берега и лобызало их с любовью...

Высокие, прекрасные деревья стояли во всей роскоши своего цвета...

Мурава... птички... солнце...» (25, 112).

Это одно из обращений писателя к картине Клода Лоррена

«Асис и Галатея». Не случайно, что эстетические принципы Клода

Лоррена во многом совпадают с теорией реализма Достоевского.

Гёте писал, что в его картинах «высочайшая степень правды, но

нет и следа действительности»2. Впервые увиденная в Дрезденской

галерее картина поразила Достоевского необыкновенно сильно

выраженным настроением покоя, мира, гармонии. Золотой свет

«Асиса и Галатеи» освещает многое в эстетическом мире писателя.

Он населил в своей фантазии берег Адриатики, изображенный

Клодом Лорреном, идеально счастливыми людьми. В «Сне смеш-

ного человека» писатель рассказывает о счастливом обществе, от-

талкиваясь от образа Лоррена.

Версилов развивает свою идею о счастливом обществе без

бога (такой вариант общественного идеала также обдумывал

Достоевский), и опять писатель заставляет его вспомнить о «вели-

чаво зовущем солнце в картине Клода Лоррена».

Как уже говорилось, вообще в творчестве Достоевский прене-

брегал пейзажем; тем многозначительнее его обращение к пейза-

жу для того, чтобы передать ощущение счастья. Если перевести

это с языка образов на обедняющий язык понятий, мысль писа-

теля, видимо, была такова: в мире разъединения человек устремлен

внутрь себя, но не видит другого, не видит природы; лишь в об-

ществе, где человек откажется от своего я, ему откроется и красота

другого человека, и красота природы. Этот идеал давал ему кри-

терий для суждения о добре и зле. Если «это зло есть не что иное,

как несоответствие между бытием и долженствованием»3, харак-

тер должного для Достоевского был вполне определенным. Поэто-

му условие «доброго» существования человека — наличие в обще-

ственном и индивидуальном сознании идеала. «...Без идеалов, то

есть без определенных хоть сколько-нибудь желаний лучшего, писал .Достоевский,— никогда  не  может  получиться  никакой  хо-

рошей действительности»  (22, 75). Мы не принимаем содержания

идеала Достоевского   (идеал   человека   для   него — Христос   как

историческая личность, создавшая этическую теорию), но мораль-

но-организующие свойства идеала вообще несомненны.

В   свое  время   производились   опыты   сопоставления   и   даже

отождествления философских взглядов Достоевского с философией

Ницше.  Включение имени Достоевского в  определенный, тенден-

циозно подобранный  ряд характерно и для  современных  буржу-

азных теоретиков.

Так, Р. Кронер пишет: «Мы — непосредственные отпрыски

Ибсена и Стриндберга, Ницше и Достоевского, Томаса Манна

и Камю. Все их произведения, которым нельзя отказать в вели-

чии, неопровержимо, однако, показывают, что крылья идеи и духа

сегодня парализованы» 1. Поводом для этого обычно служил как

раз вырванный из целостной концепции Достоевского мотив

релятивизма добра и зла. Сам Ницше в поздний период, отрицая

какие-либо критерии в морали, приходил, как известно, к прослав-

лению и утверждению зла. Он не раз высказывал признательность

творчеству Достоевского, которое, по его мнению, содержит много

идей, аналогичных его собственным 2. Но Ницше и ницшеанские

интерпретаторы Достоевского вырывали из его творчества куски,

игнорируя все остальное. В «Записках из мертвого дома», напри-

мер, Ницше уловил лишь идею превосходства преступников над

массой, что совершенно исказило гуманистическую мысль Достоев-

ского о «погибших даром» могучих силах народа.

Для Достоевского высшее благо человека заключается в осуще-

ствлении гармонического общества. О таком обществе он расска-

зывает в «Сне смешного человека». Наличие у Достоевского

общественного идеала служит веским аргументом против экзистен-

циалистского толкования его идей.

Творчество Достоевского экзистенциалисты всех направлений

выделяют из литературного наследуя прошлого как особенно близ-

кое себе. Экзистенциализм примечателен абсолютизацией личност-

ной проблематики, которая выдвигается на одно из первых мест

в современной борьбе идей. Буржуазная идеалистическая фило-

софия устремляет на проблему личности усиленное внимание не

только потому, что ее учениям свойственно исходить из субъекта

в решении всех своих проблем, но и потому, что здесь она усматри-

вает для себя возможность наиболее, с ее точки зрения, аргументи-

рованной критики марксизма.

Этот исходный пункт критики особенно привлекателен для буржуазной философии потом), что в решении проблемы личности

политический аспект философии выступает наиболее непосредствен-

но Обвиняя марксизм в негуманности, буржуазная философия

рассчитывает прежде всею на политический эффект. Марксизм

не гуманен, заявляют они, - потому, что игнорирует человека,

оперирует лишь его «оболочкой», функционирующей в сфере эко-

номики С тех же позиций выступает и современный социал-ре-

формизм, который, чтобы дискредитировать марксизм с «марксист-

ских» позиций, прибегает к расчленению единого учения Маркса

и, основываясь на ранних его работах, изображает Маркса «аб-

страктным гуманистом и сторонником философского антрополо-

гизма» !.

«Экзистенциализм - это гуманизм», — говорят экзистенциалис-

ты, что обнаруживает многозначность слова «гуманизм». Экзистен-

циализм — философия отчания, философия трагедии — называет

себя гуманистическим потому, что избирает человека предметом

своих изысканий. Не личность, которая представляет собой «сово-

купность общественных отношений», а человека в его «истинном»

существовании (existence), которое понимается как некий остаток,

получающийся в результате снятия всего, что функционирует

в обществе (в сфере Man). Этот остаток признается принципиально

непознаваемым, иррациональным. Констатируя: «Ни одна эпоха

не знала так мало о том, что такое человек, как нынешняя. Но ни

в одну эпоху человек не был такой проблемой, как в нашу эпо-

ху» 2,- экзистенциализм объявляет эту проблему неразрешимой

в принципе. Очевидна абсурдность науки, предмет которой ею же

самой постулируется как принципиально непознаваемый. Впрочем,

экзистенциализм и не претендует на научность, он, как правило,

скептически смотрит на науку вообще, его целям более соответ-

ствует искусство, понимаемое как процесс и результат выражения

иррационального в человеке.

Экзистенциалистские идеологи прибегают к субъективной интер-

претации наследия Достоевского в своих целях. Полностью исклю-

чив из внимания теоретическое наследие писателя как рациональ-

ное и якобы поэтому неполноценное, они извлекают «философский

смысл» исключительно из литературных произведений писателя,

прибегая при этом к приемам ненаучным, что особенно ясно в

свете советских работ о Достоевском (М. Бахтина, например). Так,

Л. Шестов нимало не сомневался в тождественности таких героев

Достоевского, как Раскольников, Человек из подполья, самому

писателю. Он писал: «У нас есть Достоевский, который говорит

так, как будто он был не подпольным человеком, не Раскольнико-

вым, не Карамазовым, который симулирует и веру, и любовь, и кротость и что хотите» 1. Злобная тенденциозность такого суждения

несомненна. Ни один из литературных героев Достоевского не был

его рупором, и поэтому всякое использование текста его произве-

дений для воспроизведения какой-либо концепции Достоевского

требует величайшей осторожности. Кроме того, объективность

может быть достигнута лишь при рассмотрении наследия

писателя в его целостности с учетом всей его объективной проти-

воречивости.

Исторический оптимизм Достоевского, его вера в возможность

счастья для человека на земле совершенно не совмещается с экзи-

стенциалистскими настроениями. Если для экзистенциализма чело-

век обречен на одиночество, в этом его сущность, и любая система

общения — отчуждение, для Достоевского это совсем не так:

«Люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности

жить на земле, Я не хочу и не могу верить, чтобы зло было нор-

мальным состоянием людей» (25, 118).

Достоевский считает возможным такое общество, где общее

будет полным выражением сущности человека. Его положительные

герои — агенты этого общества. Так, в мир общепринятого в

«Идиоте» он вводит человека «другого измерения», для которого

очевидное в этом мире вовсе не очевидно, на все в этой системе

очевидностей он смотрит с чуждой этой системе точки зрения, что

разрушает все очевидности. Это значит лишь то, что для Достоев-

ского античеловечна именно данная, конкретная, капиталисти-

ческая система общения. Конечно, общество, построенное на взаим-

ной любви, мыслится Достоевским как необыкновенно удаленный

идеал, который может быть достигнут путем длительного духовного

прогресса, однако, то, что он все же мыслится, говорит об опти-

мистическом смысле мировоззрения Достоевского в целом.

В противоположность идеалистической концепции эстетического

идеала как нормы, по существу априорной, противостоящей дей-

ствительности, Достоевский находил в действительности элементы

идеального как возможного, разделяя тем самым мысль Белинского

о том, что идеалы «не произвольная игра фантазии, не выдумки,

не мечты; и в то же время идеалы — не список с действитель-

ности, а угаданная умом и воспроизведенная фантазией возмож-

ность того или другого явления» 2 .

Красота спасет мир,

Ф.  М.  Достоевский