Авторы: 159 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги:  184 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

3 ЧЕЛОВЕК КАК ПРЕДМЕТ ИСКУССТВА

 

Человек есть тайна. Ее надо разгадать,

и ежели будешь ее разгадывать всю

жизнь, то не говори, что потерял вре-

мя; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу

быть человеком.

Ф. М. Достоевский

 

Проблема «личность и общество» составляет центр философских

исканий Достоевского и его художественного творчества, и это

понятно, так как реализм в искусстве имеет гуманистическую

природу. Если нереалистические направления всегда так или иначе

исходят из неверия в человека, в его способность влиять на объек-

тивный ход событий, реализм утверждает бесконечные возможности

человеческого познания, действия и неисчерпаемость самого чело-

века как объекта искусства.

Известно, что в границах реализма существуют художественные

произведения, в которых сущность личности, взаимозависимость

человека и общества освещается далеко не одинаково. Дело не

только в идеях автора о человеке, которые могут быть представле-

ны в произведении непосредственно, но в разном подходе к созда-

нию образа в искусстве. Именно воззрения художника на человека,

общество, проблемы морали наиболее непосредственно определяют

его эстетические взгляды и художественный метод.

Действительность, которую изучал и художественно отображал

Достоевский, характеризовалась предельной дисгармоничностью

лично-общественных отношений. Разъединение людей, разложение

общества «на химические элементы», все большее удаление обще-

ства от желаемого идеала целостности, гармонии личного и обще-

ственного — такое состояние общества воспринималось писателем

как проявление безобразного, взывало к вмешательству, требовало

исправления, противопоставления положительного идеала.

Неблагополучие положения человека в обществе отмечалось

Достоевским прежде всего в Европе, которая ушла дальше России

по буржуазному пути. Там не оказалось предполагавшегося прин-

ципами восемьдесят девятого года братства, «а оказалось начало

личное, начало особняка, усиленного самосохранения, самопромыш-

ления, самоопределения в своем собственном Я, сопоставления это-

го Я всей природе и всем остальным людям, как самоправного

отдельного начала, совершенно равного и равноценного всему тому,

что есть кроме него» (5, 79).

«Свобода, равенство, братство» оказались лишь громкими фра-

зами и не более». Но самой острой болью писателя была боль за Россию. «Экономическое и нравственное состояние народа по осво-

бождении от крепостного ига,— пишет Достоевский,— ужасно» (21,

30). «Прежний порядок,— пишет он в другой статье,— очень худой,

но все же порядок — отошел безвозвратно. И, странное дело: мрач-

ные нравственные стороны прежнего порядка — эгоизм, цинизм,

рабство, разъединение» продажничество не только не отошли с

уничтожением крепостного быта, но как бы усилились, развились

и умножились, тогда как из хороших нравственных сторон прежнего

быта, которые все же были, почти ничего не осталось» (21, 96—97).

Нужно сказать, однако, что Достоевский никогда не оправды-

вал, подобно славянофилам, крепостнический уклад. Полемизируя с

славянофильским «Днем», он писал: «До какой же отупелости дол-

жен дойти человек, чтобы быть уверенным в божеской законности

крепостного права!» (19, 66).

В романах Достоевского изображаются самые острые проявле-

ния социального зла — нищета, всяческое унижение человеческой

личности. Достоевский выступает как разоблачитель «неблагообра-

зия» современной ему социальной действительности, его античело-

вечности. Социальное зло Достоевский осознавал как следствие

наступления царства буржуазии. Буржуазность для него — неогра-

ниченная власть денег. «Что такое Liberte,— писал он об осущест-

влении одного из буржуазных лозунгов,— Свобода. Какая свобода?

Одинаковая свобода всем делать все что угодно в пределах закона.

Когда можно делать все, что угодно? Когда имеешь миллион.

Дает ли свобода каждому по миллиону? Нет. Что такое человек

без миллиона? Человек без миллиона есть не тот, который делает

все, что угодно, а тот, с которым делают все, что угодно» (5, 78).

Следствием складывающихся в России буржуазных отношений

для Достоевского была «раздробленность» общества, которая пред-

ставлялась ему и как разъединенность сознаний («нет связующей

идеи»), и как раздробленность интересов: всеобщий эгоизм, каждый

за себя. Внимание писателя сосредоточено на «химическом раз-

ложении нашего общества на составные его начала, наступившем

вдруг в наше время» (22, 83).

Повышенный интерес к личностной проблематике у Достоевско-

го не объясняется только какими-то специфическими особенностя-

ми его творческой индивидуальности. Он был вызван объективными

факторами, кризисным состоянием отношений личного и обществен-

ного в России середины века и совпадал с характерными для ка-

питализирующейся пореформенной России процессами обществен-

ного сознания. В. И. Ленин писал об этом времени: «Этот эконо-

мический процесс отразился в социальной области «общим подъе-

мом чувства личности», вытеснением из «общества» помещичьего

класса разночинцами, горячей войной литературы против бессмыс-

ленных средневековых стеснений личности и т. п.»1.

В обществе, где деньги контролируют мораль, личность прими-

тивизируется. Так, самосознание, самоанализ в условиях борьбы

за материальный успех — помеха, препятствие. Побеждают в этой

борьбе волевые, решительные и в то же время духовно примитивные

люди.

Парадоксалист из "Записок из подполья» не только не осужден

Достоевским, но если и не оправдан, то понят как жертва буржуаз-

ных отношений. Его аморальные парадоксы объясняются бессиль-

ным стремлением бедняка утвердить свою сознающую личность в

мире, где «привыкли поклоняться одному успеху, чину, капиталу>.

Индивидуализм, «подполье» Достоевский показывает как явле-

ние определенно социально обусловленное.

Эгоизм во всех формах для Достоевского порождение иммора-

лизма капиталистических отношений. Это эгоизм от страха перед

жизнью и эгоизм вследствие размывания этических норм. Типичное

явление для буржуазного мира — эгоцентризм Валковского («Все

для меня, и весь мир для меня создан"). Характерна для него

также «наполеоновская идея» Раскольникова, родившаяся от през-

рения к этому обществу. Преуспевание ничтожных, прозябание

талантливых людей наталкивает индивидуальное сознание на идею

оправданности завоевания материального успеха любыми средства-

ми, вплоть до преступных.

Общественный идеал Достоевского — соборность, единение — в

принципе противоположен буржуазному индивидуализму. То, что

общество идет по пути, удаляющему его от идеала единения,

воспринимается Достоевским как болезнь, беда, трагедия и эстети-

чески — как неблагообразие, дисгармония.

В какой-то мере проводящий общественные взгляды Достоевско-

го Зосима говорит: «...в мире все более и более угасает мысль о

служении человечеству, о братстве и целостности людей и, воисти-

ну, встречается мысль сия даже уже с насмешкой... В уединении

он, и какое ему дело до целого. И достигли того, что вещей накопи-

ли больше, а радости стало меньше» (14, 285).

Сознание Достоевского было безусловно антибуржуазно. Умо-

зрительно он конструировал идеал общественного устройства на

высоконравственных основаниях («Сон смешного человека»). Есте-

ственным развитием такого сознания являются поиски путей прет-

ворения идеала в действительность и уничтожения существующей,

неблагоприятной для человека общественной системы. Эти поиски

и составляли главное направление духовной деятельности Достоев-

ского, только шел он в них по ложному пути, что имеет свое

объяснение в своеобразии его философских взглядов.

Достоевский не осознавал всей экономико-социальной обуслов-

ленности духовной жизни общества, общественной нравственности.

Не усматривая коренных, первоначальных причин «неблагообразия

мира» (в чем, кстати, нельзя его винить с точки зрения нашего,

добытого вековым опытом знания), Достоевский направлял свое внимание в поисках решения социальных задач на явления вторич-

ного порядка. Он полагал, что достижение идеального обществен-

ного устройства пойдет путем духовной эволюции человека, изнут-

ри, а не извне. Отсюда всякая революционная ломка устоявшихся

форм бытия представлялась ему бессмысленной, так как ничего к

внутреннему богатству человека, как полагал Достоевский, она не

прибавляла, и безнравственной, так как неизбежно влекла за собой

насилие над частью индивидуумов.

Социалистические идеи, увлечение которыми Достоевский пере-

жил, привлекали его постольку, поскольку они не выходили из

сферы нравственности. «Все эти тогдашние новые идеи,— вспоми-

нал он впоследствии,— нам в Петербурге ужасно нравились, каза-

лись в высшей степени святыми и нравственными...» (21, 130).

Кроме того, в утопическом социализме Достоевский находил со-

звучное своему собственному убеждению отрицание современного

общества с этической точки зрения.

Социалистические теории и впоследствии он не рассматривал

как плод заблуждения по недомыслию, как это часто делали в

официозных изданиях; он с уважением относился к личности рево-

люционера при условии субъективной честности и бескорыстности

его побуждений. Однажды Достоевский подверг саркастической

критике статью «Русского мира», в которой революционная моло-

дежь аттестовалась как сплошь «недоразвитая», праздная и неуча-

щаяся. «Я сам старый "нечаевец",— писал Достоевский,— я тоже

стоял на эшафоте, приговоренный к смертной казни, и уверяю вас,

что стоял в компании людей образованных». И далее: "...Нечаевым,

вероятно, я бы не мог сделаться никогда, но нечаевцем, не ручаюсь,

может и мог бы... во дни моей юности» (21, 129). Для него самого

ищущая народническая молодежь — «подлинно великая надежда

России!» (Письма, IV, 17).

Достоевский уважал Н. Г. Чернышевского за его личные каче-

ства. В начале 60-х годов он выступает во «Времени» с защитой

Чернышевского от травли катковского «Русского вестника».

Во всяком случае Достоевский предпочитал личность, отрицав-

шую буржуазный мир, личности буржуазной.

В черновых записях к «Подростку» есть, например, такая:

«Ростислав Фадеев и Фурье. Нет, я за Фурье... Я (когда) даже

отчасти потерпел за Фурье наказание... и давно отказался от

Фурье, но я все-таки заступлюсь. Мне жалко, что генерал-мысли-

тель трактует бедного социалиста столь свысока. Т. е. все-то эти

ученые и юноши... все такие дураки, что стоило бы им прийти

только к Ростиславу Фадееву» чтоб тотчас поумнеть. Верно тут

что-нибудь другое. Или Фурье и его последователи не до такой

степени все сплошь дураки, или генерал-мыслитель уж слишком

умен. Вероятнее, что первое» 1.

А. С. Долинин писал, что в «записях о Федоре Федоровиче

намечалась задача: высочайшие нравственные качества персонажа

сочетать с социализмом, не в научном, разумеется, материалисти-

ческом его обосновании,— но все же с революционным атеистичес-

ким социализмом» 1. Естественно, что человеческие качества многих

революционеров (В. Засулич, например, дело которой он слушал)

не могли не импонировать Достоевскому, как полярно противопо-

ложные ненавистным ему обывательским, серединным. В то же

время социалистические теории, в особенности теорию коммунизма,

доходившие до него в отрывках и искажении, он резко отрицал.

И не только как противник насилия, но из-за несогласия с самим

коммунистическим идеалом, который представлялся ему нивелирую-

щим личность и лишающим ее духовного богатства. По его мнению,

теоретики коммунизма решили, что «интерес» человека — «всеоб-

щее материальное богатство. Этот пункт у них бесспорный и даже

не требует разрешения» (19, 110).

Вульгарные варианты коммунистического идеала как всеобщей

сытости не соответствовали действительному идеалу коммунизма,

который «производит, как свою постоянную действительность,

человека со всем этим богатством его существа, производит богато-

го и всестороннего, глубокого во всех его чувствах и восприятиях

человека»2. Достоевский же знакомился, как известно, именно с

вульгарной интерпретацией теории коммунизма. Но даже если

предположить, что Достоевский ознакомился бы с теорией научного

коммунизма, он бы ее не принял из-за того, что это атеистическая

теория. В сущности, Достоевский до конца никогда не верил в

доброго и разумного человека, хотя и предполагал осуществление

социального прогресса путем духовных усилий личности. Он был

убежден, что без бога, без веры в бессмертие построить гармони-

ческое общество нельзя. «Если бога нет — все позволено»,— утвер-

ждают его герои. Человек не может поступать нравственно или во

всяком случае не обязательно будет так поступать, если не будет

верить в бессмертие. Таким образом, бог у Достоевского выступает

в роли кантовского категорического императива, который коррек-

тирует нравственность. Глубокая критика Достоевским современно-

го ему общества, которая объективно совпадала с «критикой сле-

ва», велась Достоевским не с прогрессивных позиций, а с позиций

неортодоксального христианства.

Достоевский считал, что социальное зло вытекает из нравствен-

ной деградации и заблуждений интеллекта, а это в свою очередь

объясняется забвением законов Христа. История вообще идет не по

тому пути, который предполагают христианские заповеди, и поэтому

в силу неизбежной, но дурной, как думает Достоевский, законо-

мерности обязательно придет к коммунизму. В черновиках к «Подростку» Достоевский пишет, что по историческим законам «ком-

мунизм восторжествует (правы ли, виноваты ли коммунисты). Но

торжества надо ждать. Его, однако же, никто не ждет из правя-

щих судьбами мира сего...» 1.

Правда, Достоевский уверен, что это не будет окончательной

победой и далее все же развитие пойдет по христианскому пути,

однако предсказание победы революции Достоевский повторял ча-

сто. Молодой В, Г. Короленко слушал речь Достоевского на могиле

Некрасова. Вот какое впечатление оставила у него эта речь: «Мне

долго потом вспоминались слова Достоевского, именно как предска-

зание близости глубокого социального переворота, как своего рода

пророчество о народе, грядущем на арену истории» 2. Это убежде-

ние Достоевского в том, что действительность развивается по бес-

человечным, чуждым идеалу, этической норме законам, очень важ-

но для характеристики эстетической концепции Достоевского. Оно

определило ее критицизм и реализм. Если бы социальная действи-

тельность развивалась соответственно идеальной, как думал Досто-

евский, данной человеку в христианском откровении программе,

ее не нужно было бы изучать, но она развивается по неизвестным

законам, отсюда подчеркнутый гносеологизм эстетики Достоевского.

С другой стороны, если отбросить условие обязательного конечного

восстановления идеала, нет необходимости оценивать явления сов-

ременной действительности в свете этого идеала, а так как Досто-

евский верил в возможность создания на земле гармонического

общества, его эстетика ориентирована на идеал. Отсюда значитель-

ное расширение роли субъекта в художественном творчестве.

Критицизм Достоевского пугал, действовал «разрушительно на

«душевное равновесие» мещанина»3. Современный Достоевскому

либеральный критик Е. Марков писал о нем: «За ничтожным исклю-

чением немногих светлых личностей и редких светлых минут, он

заставляет читателя выносить из своих последних романов чувство

безнадежности и отвращения к миру» 4.

Достоевский считал, что зло надо «назвать злом, несмотря ни

на какую гуманность...» (23, 16). В творчестве он показывал прав-

дивый облик капиталистического мира, а лицемерный буржуазный

гуманизм требовал сокрытия правды, утешающего обмана. В этом

смысле Достоевский не был гуманистом, потому и отлучали его от

гуманизма Бердяев и Шестов. Впрочем, декадентские теоретики

вообще снимали понятие гуманизма: один (Бердяев) из-за его

секуляризма 5, другой (Шестов), считая его препятствием развитию

личности. «..Туманность требует,— писал Шестов,— чтоб люди от-

носились с уважением к маске и не проявляли неуместную психологическую проницательность и любопытство (под маской — ужас

знания)»1.

Тем не менее Достоевский оставался гуманистом, так как

«жестокость» его взгляда на жизнь совмещалась в его мировоззре-

нии с верой в возможность благоприятного для личности общест-

венного устройства.

Первостепенность в творчестве Достоевского проблемы «лич-

ность и общество», как правило, отмечалась современной писателю

критикой. Так, обозреватель органа либерального народничества

журнала «Русское богатство» А. Горшков в резко критической по

отношению к Достоевскому статье отмечает, что писатель прав,

осмеивая в своем творчестве формулу apres moi le deluge. «Лич-

ность в наше время эмансипировалась,— пишет Горшков,— но,

торжествуя свою победу, утратила естественное чувство

солидарности с обществом»2.

Буржуазную мораль, искусство, вкусы — все берет под сомнение

и отрицает Достоевский. Так же как и Толстой впоследствии, он

указывает на то, что русское общество (и тем более западное)

есть «ложь со всех сторон» (Письма, IV, 17). «Лик мира сего,—

пишет Достоевский в одной из статей «Гражданина» за 1873 г.,—

мне самому даже очень не нравится» (21, 156).

Отрицание у Достоевского не ограничивается лишь конкретной

социальной действительностью. Оно нередко принимает у него кос-

могонический и богоборческий характер. Бунтует Иван Карамазов,

не принимая мира, где существуют неотмщенные страдания. Досто-

евский не Иван Карамазов, но мысли Ивана это и его, Достоевско-

го, мысли; аналоги идеям Ивана мы встречаем не раз в письмах,

заметках уже высказанными от своего лица. Это прежде всего

намеки на его собственные сомнения в вере: «Я скажу вам про себя,

что я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я

знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и

стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе

моей, чем более в ней доводов противных!» (Письма, I, 142). И надо

думать, что сомнения эти мучили Достоевского действительно до

конца, так как сильнейший аргумент Ивана в отрицании бытия бога и

целесообразности мира — страдания невинных — не был опроверг-

нут и самим Достоевским.

Итак, современное Достоевскому состояние личного и общест-

венного находилось в крайнем противоречии с общественным идеа-

лом писателя. Ведь в буржуазном обществе — «каждый для себя —

цель, все другие суть для него ничто» 3. А его идеал — это гармония целого и части.  Путь к такой гармонии представлялся писателю

идущим от личности, как утопический путь нравственной эволюции.

«Самовольное, совершенно сознательное и никем не принужден-

ное самопожертвование всего себя в пользу всех есть, по-моему,

признак высочайшего развития личности, высочайшего ее могуще-

ства, высочайшего самообладания, высочайшей свободы собствен-

ной волн» (19, 56).

Концепция человека у Достоевского складывалась под влиянием

антропологических идей фурьеризма. Антропологизм в 40—60-х го-

дах в русской философской и эстетической мысли был довольно

заметным явлением. В эстетике, например, его крайним привержен-

цем был В. Майков. Философские идеи петрашевцев имели антропо-

логический характер.

Антропологический принцип естественного, хорошего по натуре

человека был близок Достоевскому, и он иногда его постулировал.

Представление о счастье человечества, которое может быть

осуществлено путем преодоления отчуждения как раздвоения лич-

ности, преодоления противоречия между личным и общественным,

стояло в философии Достоевского рядом с убеждением, что дости-

жение такого общественного идеала, как и вообще всякий общест-

венный прогресс, может быть осуществлено только через человечес-

кую душу: «Чтобы переделать мир по-новому, надо, чтобы люди

сами психически повернулись на другую дорогу. Раньше чем не

сделаешься, в самом деле, всякому братом, не наступит братства»

(14,275).

Радикальная перемена возможна лишь путем внутренней работы

человеческого духа, осознания человеком своей сущности, путем са-

мосознания. «В большинстве случаев,— думал Достоевский,— лю-

ди, даже злодеи, гораздо наивнее и простодушнее, чем мы вообще

о них заключаем. Да и мы сами тоже», нужно только, чтобы люди

осознали неистинность всего» что создано в личности обществом,

вернулись к изначальному простодушию, и настанет рай. «Если б

все эти милые и почтенные гости,— размышлял Достоевский на но-

вогоднем бале, где собралась интеллигентная публика,— захотели,

хоть на миг один, стать искренними и простодушными... Что, если

бы каждый из них вдруг узнал, сколько заключено в нем прямоду-

шия, честности...» (22, 12).

Конечно, Достоевский не верил в то, что такое осознание когда-

либо при каких-то реальных условиях может быть возможным. Оно

входило в его этический идеал. Действительность ставила перед не-

обходимостью считаться с ее фактами, а факты говорили о том, что

человек всецело зависит от многосложной действительности, в кото-

рой «простодушие», обусловленное исключительно априорными мо-

ральными нормами» якобы изначально свойственными личности, в

чистом виде не встречается вообще.

Достоевский решительно не принимал абсолютизацию среды,

свойственную вульгарному материализму. Не без основания он считал такую теорию социально опасной, так как с ее помощью легко

можно было оправдать и объяснить любое преступление против

нравственности. Кроме того, Достоевского справедливо возмущало

фактическое обезличивание человека в этой теории. Если за чело-

века все уже решено, его поступки фатально обусловлены, он сам

уничтожается как личность и обращается в функцию. В противовес

такому материализму Достоевский горячо защищал принцип сво-

боды выбора, свободы воли, впадая в запальчивости в другую край-

ность. В записной тетради 1876—1877 гг. он пишет: «NB. Нет нрав-

ственного удовлетворения, а есть мертвая необходимость, открытая

наукой. Чтобы уничтожить личность, выдумали среду, законы и во-

ображают, что личность подчинится этим законам»1. И в другом

месте: «...надобно уничтожить причины преступлений (среду). Но

не в одних причинах преступление, не в среде.

Не уничтожайте личность человека, не отнимайте высокого обра-

за борьбы и долга» 2.

Характерно для творчества Достоевского то, что его герои дейст-

вуют, вступают в конфликты уже сложившимися, сформировавши-

мися, их предыстория или же не дается в произведении вообще, или

дана в виде замечания, незначительной ссылки. Это обстоятельство

отмечено многими читателями и исследователями Достоевского.

«Герой Достоевского,— пишет В. Г. Короленко,— поставленный в

исключительные условия, действует там, как подобает живому чело-

веку... но мы хотим видеть и среду, общество» 3. М. Бахтин, подчер-

кивает: «...в романе Достоевского нет причинности, нет генезиса,

нет объяснений из прошлого, из влияния среды...»4.

Неверно было бы, впрочем, заключать, что влияние внешних об-

стоятельств на формирование личности Достоевским отрицалось.

Совсем нет. Читателям Достоевского ясно, что душа Настасьи Фи-

липповны изломана ее горьким прошлым, что добровольные шуты

в его романах (Максимов, Скуратов, Ежевикин и многие другие)

не родились такими, а изуродованы условиями, в которых прожили

жизнь. Да и в прямых своих высказываниях, в публицистике напри-

мер, Достоевский не раз отмечал фактор среды в формировании

личности как очевидный: «Тут среда, тут fatum,— пишет он в одной

из статей,— это несчастная не виновата, и вы понимаете это» (21,

98).

По воспоминаниям Врангеля, Достоевский «находил извинение

самым худым сторонам человека,— все объяснял недостатком вос-

питания человека, влиянием среды...» 5.

Характерно для эстетики Достоевского варьирование одного и

того же характера, одной и той же ситуации. Он как бы изучает типичный характер и типичную ситуацию, помещая их в разные

контексты.

Из романа в роман проходит ситуация «случайного семейства»,

тема обиженного ребенка (Нелли в «Униженных и оскорбленных»,

Илюшечка, дети в главе «Бунт» «Братьев Карамазовых», голодное

«дитя» там же, девочка в «Сне смешного человека», ребенок в

«Мальчике у Христа на елке» и т. д. и т. д.).

У Достоевского есть излюбленные дуэты характеров, например,

сильная, властная женщина и слабый мужчина. Настенька и Роста-

нев в «Селе Степанчикове...», Алеша и Наташа в «Униженных и ос-

корбленных» («...Алеша мог привязаться только к тому, кто мог им

властвовать и даже повелевать»). Варвара Петровна и Степан Тро-

фимович в «Бесах» («Его стоит за беззащитность его любить...»).

«Ходячий образ» — так называемое «горячее сердце». Это

обычно женщина властная, восторженная, порывистая, она вме-

шивается в чужую жизнь, переустраивает, повелевает, но «горяч-

ность» мешает видеть действительное положение вещей, и ее поры-

вы, начинания кончаются ничем. Варвара Петровна в порыве со-

бирается «усыновить» хромоножку, рисует Ставрогина как «каприз-

ного и сумасшедшего человека, но всегда высокого в своих чувст-

вах, всегда рыцарски благородного». В том же слепом порыве бла-

городного энтузиазма бросается и Катя к Грушеньке, целует ее

ручку, потому что Грушенька, как представляется восторженной

Катерине Ивановне в этот момент, «добра, тверда, благородна». Та-

кова же и Катерина Ивановна в «Преступлении и наказании». Один

и тот же «строптивый, насмешливый характер» варьирует Лиза в

«Бесах» и Лиза в «Братьях Карамазовых».

Это свойство творческого метода писателя замечали еще при

его жизни. Например, Добролюбов писал, что Достоевский «любит

возвращаться к одним и тем же лицам по нескольку раз и пробо-

вать с разных сторон те же характеры и положения. У него есть

несколько любимых типов, например, тип рано развившегося, болез-

ненного, самолюбивого ребенка» 1. О любви писателя рисовать ва-

риации одного и того же типа писал в 1873 г. критик Е. Марков2.

И тот и другой автор считали такое свойство произведений Досто-

евского следствием недостатка таланта, в то время как оно вытека-

ло из принципиальных положений его эстетики и было чертой его

реализма «в высшем смысле».

То, что эстетика Достоевского и его творчество направлены на

отражение в искусстве самой широкой социальной проблематики,

сообщает его эстетической мысли и его творчеству непреходящее

значение. Через трагедии личностей он указывал на болезни обще-

ства. А состояние капиталистического общества Западной Европы и капитализирующейся России он рассматривал как болезненное,» не-

нормальное; он много писал и говорил об этом. Об авторе, который

вознамерился найти в русском обществе здоровых людей и здоровое

счастье, он пишет: «Ну, и пусть его. Уж один замысел показывает

дурака. Значит ничего не понимать в нашем обществе, коли так

говорить» (Письма, IV, 63).

Главная же общественная болезнь для Достоевского — разъеди-

нение людей, процветание «начала особняка», «самопромышления».

Эту идею он делает главной в «Подростке»: «Во всем идея разложе-

ния... Разложение главная видимая мысль романа. Все врозь, даже

дети врозь... Общество химически разлагается» (16, 16). Типичес-

кие ситуации других его романов выражают так или иначе то же

общественное неблагополучие.

Представления Достоевского об общественном прогрессе, о пу-

тях благоприятного для личности изменения общества тесно связа-

ны с его взглядами на природу человека. Достоевский не исключал

полностью, как мы видели, детерминации личности средой, поэтому

изменение среды (правда, не революционным путем) входило в его

представление об общественной эволюции, однако он был убежден,

что в наибольшей степени судьбу этой эволюции решит нравствен-

ный прогресс личности. Вообще главные надежды в смысле преоб-

разования неблагообразного «мира сего» он возлагал на усилия че-

ловеческого духа, а не на изменение «внешних обстоятельств». Иде-

алистические истоки его взглядов на природу человеческого духа

предполагали абсолютизацию духовной сущности человека, которая

была свойственна мировоззрению Достоевского вообще. Близкий ему

по философским взглядам В. С. Соловьев говорил, что Достоев-

ский «верил в бесконечную силу человеческой души, торжествую-

щую над всяким внешним насилием и над всяким внутренним па-

дением» 1.

Достоевский активно выступал против теории среды как оправ-

дания аморальных явлений. В этом случае он апеллировал к данной

человеку свободе выбора, к автономной личности. Однако следует

учитывать то, что в публицистике 60—70-х годов распространялся

вульгарный вариант теории среды. Против него и была направлена

критика Достоевского.

В середине XIX века в русской печати появлялись статьи (на-

пример, статьи В. А. Зайцева в «Русском слове»), популяризиро-

вавшие идеи материалистического фатализма, который абсолютизи-

ровал влияние среды на личность. Эти выступления по своему за-

пальчивому стилю вызывали на противодействие такого страстного

полемиста, как Достоевский.

Но не только желание вступить в спор с популяризаторами не-

верной теории лежало в основе непризнания Достоевским теории

среды. Причина была в его философских принципах, в частности в

антропологическом принципе, который он разделял. Он верил, как

просветители и социалисты-утописты, в извечность и неизменность

моральных черт человека 1. И это преломлялось в его эстетике, До-

стоевский не изображал среду как условия каузального характера,

внешние по отношению к человеку, так как его художественная за-

дача заключалась в том, чтобы показать власть человеческого духа

над условиями существования, преодоление детерминации силой

нравственного подвига.

В то же время едва ли Достоевский согласился бы с тезисом

своего последующего экзистенциалистского интерпретатора — «че-

ловека не может создать внешняя материальная среда, как бы ни

было велико ее влияние"2. Если противодействие человека амо-

ральной среде было желательным для Достоевского, то факт де-

терминации также был очевиден. Не показывая воздействия социаль-

ных условий 3, он показывал результат этого воздействия — сложив-

шиеся социальные типы, выводы об условиях становления которых

легко делали читатели.

В какой-то степени пренебрежение изображением среды, сам

способ типизации роднит Достоевского с прогрессивными романти-

ками, Недаром ему так нравилось в творчестве Жорж Санд очище-

ние типических образов от второстепенных, привходящих моментов.

«Это люди-первообразы",— писал Достоевский о героях Жорж

Санд. Исследование социальных явлений и человеческих характе-

ров приводило Достоевского к выделению наиболее «чистых «моде-

лей» явлений и характеров, которые он и использовал в своих рома-

нах. Отсюда в его произведениях много повторений ситуаций, много

вариантов.

Человек для Достоевского, во-первых, сложен, неисчерпаем, не-

ожидан: «Сложен всякий человек и глубок, как море, особенно сов-

ременный, нервный человек» 4. Отсюда и своеобразное отношение

Достоевского к психологии нормативной, делающей конечные обоб-

щения. По Достоевскому, никогда нельзя предугадать поведение че-

ловека, психология — «палка о двух концах». Например, в процессе

Мити Карамазова прокурор и защитник одинаково убедительно

объясняют поведение Мити совершенно разными психологическими причинами. Сколько людей, столько и психологии, хочет сказать

Достоевский, и столько пониманий человеческой психологии. Каж-

дый толкователь поступков другого человека мерит своей меркой и

никогда не поймет другого до конца. Достоевский безусловно не до-

верял психологии как науке о внутреннем мире человека: слишком

уж сложным и неуловимым представлялся ему предмет этой нау-

ки. Анализ психологии человека как таковой в искусстве он не счи-

тал первостепенной задачей художника.

«Меня зовут психологом,— писал он,— неправда, я лишь реа-

лист в высшем смысле, то есть изображаю все глубины души че-

ловеческой»1.

Душа человеческая для Достоевского — это отнюдь не «сумма

психологии», которую в принципе можно вычислить. Это нечто бо-

лее сложное, еще недоступное познанию: «...законы духа челове-

ческого столь еще неизвестны, столь неведомы науке, столь неопре-

деленны и столь таинственны, что нет и не может быть еще ни лека-

рей, ни даже судей окончательных..» (25, 201).

«Глубины души человеческой» не выражались, по мнению

писателя, в психологии, как ее, видимо, понимали в его время.

А понимали ее сплошь да рядом исходя из механистического,

вульгарно-материалистического представления о человеке. С этой точ-

ки зрения Достоевский, как всякий писатель-реалист, занятый

изображением «частной жизни», казался, конечно, психологом.

Но психологом плохим, так как с точки зрения психологических

«норм» герои романов Достоевского в большинстве своем поступают

нелогично и ненормально.

Суждения о творчестве Достоевского с позиции «психологизма»

всегда были ошибочными, но они очень живучи. Подтверждая

мысль Достоевского о психологии как «палке о двух концах»

Шестов, например, доказывал, что из психологии Раскольникова ни-

как не вытекает его поступок — убийство. «При его мыслях нельзя

убить».

Натуралисты со своей ограниченной точки зрения потому и не

видели величия Достоевского, что искали у него психологический

прагматизм. Вот один из примеров такой оценки творчества Досто-

евского. Автор, сравнивая Достоевского и Золя, пишет: «Если оста-

вить в стороне психологические достижения Раскольникова, то по-

лучится полицейский роман а 1а Габорио. В «Жерминале» же,

напротив, кроме его великолепных деталей, есть значительность

мировоззрения, идея» 2.

Психологический прагматизм учитывается Достоевским, он не

пренебрегает им, конечно, но для его основных целей важны не пси-

хологические мотивировки поведения его героев и не в психологизме

такого рода сила творчества Достоевского.

Психология человека, его поведение интересуют Достоевского

как свидетельство об обществе, а «общество важно по влиянию его

на личность индивидуума» 1.

Не «самодостаточный» психологический тип интересовал До-

стоевского, а его сложная, не всегда очевидная обусловленность

состоянием общественной жизни.

Таинственность и .непредсказуемость человеческой психики декла-

рировались Достоевским и претворялись им в творчестве, может

быть, в очень большой мере в противовес достаточно распространен-

ному в его время механистическому подходу к человеку, упрощенному

толкованию процессов психической жизни.

В середине века большое оживление наблюдалось в психологи-

ческой науке. Она не только существовала академически, но и

выходила на широкую публику, в особенности в судебных делах.

И защита, и обвинение в новых судах присяжных много и охотно

пользовались психологической аргументацией, опираясь, с одной

стороны, на типовую характерологию, с другой — на реальную

возможность объяснить поступок разнообразными побуждениями —

от самых злых до самых добрых. Использовали и новейшие от-

крытия психологии, например состояние аффекта.

Образец манипулирования психологией Достоевский дал в про-

цессе Мити Карамазова, иронически назвав главы, ему посвящен-

ные: «Психология на всех парах», «Речь защитника. Палка о двух

концах» («психология, хоть и глубокая вещь, а все-таки похожа

на палку о двух концах»). Современная психология представляет-

ся Достоевскому слишком упрощающей сложный духовный мир

человека.

Достоевского часто судили по меркам романа «из частной жиз-

ни»; в этом случае его герои представлялись, с одной стороны,

психологически недоработанными, с другой — психологически ано-

мальными. Но дело в том, что даже если Достоевский берет сюже-

ты, относящиеся к личной жизни,— любовный сюжет «Идиота»,

«семейка» Карамазовых, личное многократно транспонируется на

судьбы других людей, другие люди в романах проигрывают ту же

Ситуацию. Ему «некогда» углубляться в психологию двух-трех

лиц, а нужно показать множество людей в их отношении к общест-

ву, миру.

Другое дело «семейный» роман. Здесь есть возможность разра-

ботать индивидуальную психологию. А аномалии в ограниченном

кругу лиц редко встречаются. Мысли о «загадочности» человека

соседствовали у Достоевского с разнообразно оцениваемым им

феноменом «широкости». «Широк человек, слишком даже широк, я

бы сузил» (Митя Карамазов).

Широкость — способность одновременно лелеять идеал Мадон-

ны и идеал содомский, «самая подлая грубость с самым утонченным великодушием» — свойство, с одной стороны, довольно зло-

вещее. Неизвестно, что победит в широком наборе чувств и идеа-

лов, что выльется в действие. Естественно, что противоречивые,

духовно сложные герои задумываются над этим феноменом психики

человека. «Я дивился,— рассуждает Подросток,— на эту способ-

ность человека (и, кажется, русского человека по преимуществу)

лелеять в душе своей высочайший идеал рядом с величайшею под-

лостью... Широкость ли это особенная в русском человеке... или

просто подлость».

Вполне благообразная Анна Андреевна в «Подростке» вступа-

ет в какой-то сговор с подлецом Ламбертом. Это опять комменти-

руется: «Русский ум таких размеров, до широкости охотник; да

еще женский, да еще при таких обстоятельствах!» Обстоятельства:

возможная потеря наследства. Итак, широкость — просто житей-

ская беспринципность. Принципы, и даже очень высокие, могут

занимать какой-то уголок сознания, но в практике применяется уже

нечто другое, что можно обосновать тем, например, что «такова

жизнь» и вообще: одно дело «идеалы», другое— жизнь. Герои До-

стоевского находят, что это черта специфически русская. Не так,

естественно, думал Достоевский. Поворачивая в неожиданном ра-

курсе любимое славянофилами понятие широкости русской нату-

ры, Достоевский скрыто иронизирует. Понятие-то оказывается не

простым, неоднозначным.

Достоевский, как социальный художник, улавливает здесь ре-

альные процессы в высших слоях русского общества пореформен-

ного периода. Еще недавно либерально настроенный помещик мог

позволить себе благородные мечтания, субъективно не делая зла.

Теперь ситуация осложнилась. Многие бывшие «помещики-прогрес-

систы» (к ним Достоевский относит Версилова), оставаясь иногда

благородными мечтателями, бывают вынуждены обратиться к

заботам о материальной стороне жизни, действуя уже без оглядки

на «благородство».

Другое дело — «широкость» как свойство понимать другого чело-

века и поэтому многое ему прощать (преступник для простого рус-

ского человека прежде всего «несчастный») и способность русских

гениев воспринимать «дух», культуру других народов без нацио-

налистической предвзятости. Все это Достоевский действительно

считал присущим русскому народу. Мысли об этом составляли

главный пафос знаменитой Пушкинской речи Достоевского,

Интересно, кстати, что Н. Страхов писал о самом Достоевском:

«Федор Михайлович всегда поражал меня широкостью своих

сочувствий, уменьем понимать различные  и противоположные

взгляды» 1.

Так или иначе одна из основных мыслей Достоевского о чело-

веке, которая воплощалась им в художественном творчестве, заключалась в том, что человек содержит задатки для самых разно-

образных типов поведения, причем всякий человек. (Об этом пишут

многие исследователи, например Н. М. Чирков 1, Э. А. Полоцкая 2.)

Наиболее глубокие исследователи творчества Достоевского

утверждают, что он менее              всего «психолог».

Достоевского интересует главным образом не психология эгоиз-

ма или доброты; не внутренние процессы души эгоиста или чело-

веколюбца, а социология этих качеств, влияние их на других людей,

на атмосферу межличностных отношений. То, что Достоевский

преимущественно углубляется в душевный мир человека, в какой-то

мере — иллюзия. Внутренний мир литературного персонажа может

быть представлен самым различным образом. Например, путем

погружения читателя в поток мыслей и чувствований героя, не

претворяющихся в произведении в действие, поступок. Таким обра-

зом, перед нами предстает психологический анализ в чистом виде.

Это любили делать некоторые романтики, душа человека выступала

в этом случае как единственная заслуживающая внимание дан-

ность» Современная западная литература во многих направлениях

возвращается к тому же приему, хотя и на несколько иных фило-

софских основаниях. Человек в литературе экзистенциализма и

Литературе абсурда представляется отчужденным от внешнего

мира, разорванным на человека, социально действующего, и чело-

века в себе, истинного, безнадежно одинокого. Поэтому в западной

литературе так много произведений, где действия нет или почти

нет, а есть поток сознания героя или действие представлено в бес-

сюжетном диалоге, который демонстрирует ту же отчужденность,

невозможность полного общения.

Достоевский посвящает нас в духовный мир своих героев другим

способом. Читатель не погружается в поток сознания героя даже

в тех произведениях, где формально, он оставлен с самосознанием

героя наедине (например, в «Записках из подполья»), а выслуши-

вает его. А это не то же самое, что описание автором душевного

состояния героя. Одно дело, что герой говорит о себе (а Парадокса-

лист «Записок», кстати, больше говорит о мире, чем о себе), другое

что происходит в его душе на самом деле.

И то, что говорит герой о мире, тем самым квалифицируя и

себя, часто у Достоевского опровергается или ставится  под сомне-

ние его поступками. А поступок, отражающийся добром или злом

на других людях,— это главное, что оценивается в мире Достоев-

ского. Большинство его героев и представлено и оценено именно

их действием, поведением, поступками. Не всем им дано разверну-

тое слово, монолог. А те, которым это дано, выступают не с анализом своей духовной жизни, а или с анализом своего положения

среди других людей (Парадоксалист, Степан Трофимович Верхо-

венский), с разнообразными идеями, социальными или общечелове-

ческими, или излагают свои теории, касаясь своей внутренней

жизни мимоходом, намеком (Иван Карамазов).

Как известно, большинство произведений Достоевского остро-

сюжетно. Его герои действуют, совершают поступки. И в сердцевине

сюжетного клубка обычно поступок экстраординарный — пре-

ступление. В «Преступлении и наказании» и «Братьях Карамазо-

вых» это — убийство. В «Идиоте» изначальный двигатель сюже-

та — преступление Тоцкого, в «Подростке» — Версилова. Ибо пре-

ступление Тоцкого сделало Настасью Филипповну такой, какая

она в романе. И брошенность Подростка в раннем детстве, его

трагическое зароманное сиротство порождает и его «идею», и все

его метания в романе. Кроме этих главных, сюжетно первоначаль-

ных преступлений, в романах множество и других, совершаемых

другими людьми. Откуда такой интерес к преступлению? Все из-

вестное нам о Достоевском-человеке опровергает когда-то расхо-

жее объяснение психопатологическими склонностями писателя.

Причина другая. Преступление — один из наиболее социально ак-

тивных поступков человека. Оно выходит из сферы частной жизни

и вторгается в жизнь других людей, и прямо, и косвенно воздейст-

вуя на нравственную жизнь общества.

Преступление против личности в романах Достоевского высту-

пает не как следствие психических аномалий преступников, а как

закономерное следствие «небратского» состояния общества, как

факт, наиболее показательно выражающий аномалии (с точки зре-

ния идеалов писателя) общественного сознания. Чреватое престу-

плением презрение к людям таких преступников, как Раскольников

и Иван Карамазов, укоренено в том безобразном состоянии об-

щества, которое Достоевский убедительно показывает. Присвоение

права собственности на другого человека, которое глубинно мотиви-

рует преступления Ставрогина, Рогожина, Тоцкого, типично для

общества, в котором господствуют антагонистические отношения.

Личные, психологические мотивы преступлений у Достоевского

могут быть многосоставными (Раскольников, Иван, Ставрогин)

и простыми (Рогожин). Тоцкий же и не считает себя преступником

по отношению к Настасье Филипповне. Преступление в романах

может быть и главной, и побочной темой. Но в общем смысле

произведения оно всегда ощущается как социально показательный

факт.

Романы Достоевского представляют бурное кипение идей и тео-

рий, политических, нравственных, историософских, космогонических,

претендующих на объяснение мироустройства в целом. Весь этот

мир противоречивой, антиномической мысли вращается вокруг

наиболее важных для человека, горячих вопросов его бытия и тем

самым имеет свойство как бы отделяться в сознании читателя от его конкретных носителей — героев романа, восприниматься как

особый самостоятельный философский слой произведения. Недаром

в исторической жизни наследия Достоевского его романы часто

называли идеологическими, философскими.

То же свойство произведений Достоевского располагало и рас-

полагает до сих пор идеологов разных направлений находить в

Достоевском своего единомышленника, приписывая ему выбранные

из контекста произведений мысли героев-идеологов. Кроме развер-

нутых, крупных жизнеустановочных идей-теорий героев, в произве-

дениях Достоевского мы находим целую россыпь мыслей интерес-

ных, неожиданных, которые не обязательно входят в позицию

героя, совершенно не нужны для развития сюжета, и мимолетное

включение их в событийное течение вызвано лишь желанием автора

(или рассказчика) поделиться с читателем. Эти мысли, перекли-

каясь в споре или согласии, образуют как бы легкую сетку, набро-

шенную на сюжет, не обязательный, но, видимо, важный для

автора орнамент. Обычно это мысли-наблюдения психологического

характера: «Чем больше я люблю человечество вообще, тем мень-

ше я люблю людей в частности, то есть порознь, как отдельных

лиц» (зароманный персонаж «Братьев Карамазовых»); «Люди

безусловно умных вещей не любят и холодны к ним. Умники поглу-

пее... ближе к сердцу». Жильцы — свидетели трагедии Мармеладо-

вых смотрели на совершающееся «с тем странным внутренним

ощущением довольства, которое всегда замечается, даже в самых

близких людях, при внезапном несчастии с их ближними, и от ко-

торого не избавлен ни один человек, без исключения, несмотря

даже на самое искреннее чувство сожаления и участия».

Не раз встречается размышление о свойстве человека вести

себя соответственно тому несправедливому приговору, который вы-

несли ему окружающие или он сам. Назвали Подростка лакеем,

и он «назло» ведет себя как лакей, раз «оправдаться уж никак

нельзя».

Почувствовал себя Митя Карамазов вором — и стал свирепст-

вовать, «оттого и дрался в трактире, оттого и отца избил».

Об этом писал еще Девушкин в «Бедных людях»: «Ну, а как

потерял к себе самому уважение, как предался отрицанию добрых

качеств своих и своего достоинства... тут уж и падение!»

Митя Карамазов переживает острое чувство ревности. По это-

му поводу рассказчик типологизирует: «Он был именно такого свой-

ства ревнивец, что в разлуке с любимою женщиной тотчас же навы-

думывал бог знает каких ужасов о том; что с нею делается и как

она ему там «изменяет», но, прибежав к ней опять, потрясенный,

убитый, уверенный уже безвозвратно, что она успела-таки ему

изменить, с первого же взгляда на ее лицо... тотчас же возрождал-

ся духом». И далее излагается целый трактат о ревнивцах «опре-

деленного свойства». Сюда же относятся многочисленные «замеча-

ния кстати» повествователей романов. Они, конечно, с одной стороны, полнее раскрывают образ повествователя, но с другой — тя-

готеют к психологическому обобщению. «Думал он о себе несколько

выше, чем позволяли его истинные достоинства, И вот почему он

постоянно казался беспокойным» (повествователь "Братьев Кара-

мазовых» об эпизодическом персонаже).

Все это говорит, между прочим, об исключительной любви

Достоевского к мысли, словесно выраженной. Можно сказать,

эстетической, художественной любви, Может быть, "любовь» здесь

не вполне точное слово. Вернее — страстное внимание, прикован-

ность, упоенность.

Творчество каждого художника-реалиста, ориентирующегося

на действительность, несет отпечаток его личных художественных

интересов. Как бы ни декларировал художник, что его интересует

жизнь в целом, вся действительность—это всегда декларация

неосуществимого. На деле он делает выбор. Определяют выбор не

только мировоззрение, система идей, но и мировидение, что совсем

не одно и то же. Например, мировоззренчески очень близкие совре-

менники — Достоевский, Толстой, Лесков — «любят», т. е. неот-

ступно видят в действительности каждый свое, особое. Лесков лю-

буется бытом, анекдотом, он создает плотный событийный, вещный

мир. Внимание Толстого направлено на сложные взаимоотношения

людей, диалектику души, текучесть внутреннего мира человека.

Достоевский «любит» поступок человека, неожиданный, ста-

тистически редкий. Кроме крупных, сюжетообразующих — преступ-

ление, выход из жизни, публичное саморазоблачение,— у него

множество «мелочей» того же порядка. И, может быть, главная

«любовь» Достоевского — мысль, облаченная в слово. Достоевского

горячо интересует психология мышления. Мысль, мелькающая в

«некотором образе», невозможность высказать ее «до конца», идея,

которая может завладеть человеком до полного подавления его

воли, мера и метаморфозы рационального в судьбе человека — все

это проблемы, которые занимали его как мыслителя и прорастали

в образах его творчества.

Сугубо рациональная философия, по мнению Достоевского, не

может служить руководством к жизни. Мыслители Достоевского

ориентируются не на существующие системы «объяснения» мира.

Даже знакомство с ними дано немногим: разве что несколько ко-

мизированному гегельянцу Степану Трофимовичу Верховенскому

и так же комически освещенному черту — галлюцинации Ивана

Карамазова, который, по замечанию исследователя Достоевского

Я. Э. Голосовкера, не без пользы для себя ознакомился с филосо-

фией Канта 1 (между прочим, как и булгаковский Воланд).

Другое дело — теория, мысль, идея, воспринятая сердцем, рож-

денная чувством и рождающая его. Такая мысль движет поведением

человека, вторгается в жизнь и, следовательно, является ее существенной частью. Более того, та «живая жизнь», которая в ценност-

ной системе Достоевского выступает в виде идеала человеческого

существования» имеет свое основание в живой мысли. «Великая

мысль — это чаще всего чувство, которое слишком подолгу иногда

остается без определения. Знаю только» что это всегда было то, из

чего истекала живая жизнь» то есть не умственная и не сочинен-

ная» а, напротив, нескучная и веселая...»

Жить настоящей, человеческой жизнью — это значит, кроме

всего, а может быть и прежде всего,— мыслить, осознавать себя и

мир. Только так можно «выработать себя в человека», найти ру-

ководство к жизни — убеждения. «Спасет себя только тот,— пи-

шет Достоевский в черновиках к «Подростку»,— кто смолоду выра-

ботал себе то сильное нравственное ощущение (чувство), которое

называется убеждением. Формула убеждения может измениться с

жизнью, но нравственное ощущение этого чувства неизменно всю

ЖИЗНЬ».

Отношение к жизни с точки зрения логически стройной внутри

себя теории неизменно сталкивается с многообразием явлений дей-

ствительности. Достоевский показывал, к каким страшным резуль-

татам может привести «человека идеи» ложная, хотя и вполне ло-

гичная для ее носителя теория. И Раскольников, и Кириллов, и

Крафт убеждают себя логикой, математичностью своих рассужде-

ний. И идея «съедает» их.

Предвзятая идея убивает жизнь, и если ситуация еще не тра-

гедийна, Достоевский, обычно через рассказчика, иронизирует над

«идеалистами» такого рода. Председатель суда по делу Мити Кара-

мазова, обнадеживает читателя повествователь, на дело Карамазо-

вых «смотрел довольно горячо». Но, продолжает он, «лишь в об-

щем смысле» (частый у Достоевского прием создания комического

эффекта: несоответствие начала и конца высказывания). «Его зани-

мали,— спокойно разъясняется далее,— явление, классификация

его, взгляд на него как на продукт наших социальных основ, как

на характеристику русского элемента... К личностям участвующих

лиц, начиная с подсудимого, он относился довольно безразлично

и отвлеченно..."

Великолепное разоблачение софистической логики Достоевский

дает, заставляя логически рассуждать недалекого, но с большими

претензиями на интеллектуальность Смердякова.

Григорий рассказывает о подвиге русского солдата, принявшего

муки, но не согласившегося перейти в ислам.

Смердяков логически доказывает, что в данном случае отказ

от веры никаким грехом не был бы. «Ибо едва только я скажу му-

чителям: «Нет, я не христианин...», как тотчас же я самым высшим

божьим судом... от церкви святой отлучен...»

«А коли я уже разжалован, то... по какой же справедливости

станут спрашивать с меня на том свете как с христианина... Коли

я уже не христианин, значит, я и не могу от Христа отрекнуться, ибо не от чего тогда мне и отрекаться будет». Смердякову совер-

шенно безразличен предмет спора — и герой-солдат, и вообще

героизм. Для него главное — свою правоту доказать, и оказывает-

ся, что при помощи логики это доступно и убогому Смердякову.

Мертвенному (Смердяков— смердеть и отдаленно — смерть), эмо-

ционально тупому Смердякову так идет софистика, плоское умство-

вание: «С умным человеком и поговорить любопытно».

Чувствовать мысль, делать или не делать ее своим убеждением

 — это важнейший момент «живой жизни» Достоевского.

Примечательны слова Страхова с пристальностью тайного, а

затем и открытого недруга, наблюдавшего за Достоевским: «Он...

необыкновенно живо чувствовал мысль. Тогда он высказывал ее в

различных видах, давал ей иногда очень резкое, образное выраже-

ние, хотя и не разъяснял логически, не развертывал ее содержа-

ния» 1.

Достоевский часто употребляет специально изобретенный им

для обозначения чувствуемой мысли термин «мысль-чувство».

О мысли, слитой с эмоцией, много говорится и в публицистике, и

в романах.

«...а мысли эти крепко у меня засели. Впрочем, сознаюсь, это

даже не мысли, а так все какие-то чувства...» (22, 52).

«Мысль почувствовали... Это хорошо. Есть много мыслей, кото-

рые всегда и которые вдруг станут новые» («Бесы»).

«У Крафта не один логический вывод, а, так сказать, вывод,

обратившийся в чувство». «Я, может быть, один так понял, что та-

кое Васин говорил про идею-чувство» («Подросток»).

Регулирующее влияние эмоций в процессе мыслительной дея-

тельности в современной психологической науке признается очевид-

ным фактом 2. Однако во времена Достоевского это было не столь

очевидным. Было принято жесткое категориальное разделение сфер

мысли и чувства.

Можно сказать, что Достоевский шел впереди психологической

науки своего времени, хотя бы в сфере психологии мышления.

Мысль рассудочная, холодная и мысль эмоциональная рассмат-

ривались им со стороны функционирования в человеческой деятель-

ности. Мысль-убеждение обнаруживала большую социальную влия-

тельность. Более того, это «разложение» человеческой души на

разум и сердце совершалось Достоевским ради определения путей

социального переустройства. Достоевский мыслил здесь аналогично,

например, Шиллеру, который с просветительской верой утверждал,

что разум нашел закон, но он станет силой в мире явлений только

став побуждением. Это уже зависит не от рассудка, «но от сердца...

и от побуждения»3.

 

Но Достоевский, надо сказать, был менее, чем Шиллер, уверен

в безошибочности решений сердца.

Чувство не всегда сопровождало мысль истинную, благую. Ув-

лечься до чрезвычайности можно и мыслью ложной, гибельной. Он

разоблачает такую «ошибку сердца» Раскольникова в «Преступле-

нии и наказании». Размывается течением жизни и сходит на нет

«ротшильдовская идея» Подростка.

Один из любимых сюжетов Достоевского — победа жизни над

ложной идеей в душе человека и, следовательно, в его судьбе.

Считал ли Достоевский убийство «по идее» или обогащение

«по идее» распространенным явлением? Нет, конечно. Убивали и

обогащались без всяких особенных теоретических мотивов. В 70-х

годах отмечалась так называемая «эпидемия» самоубийств. Досто-

евского поражала частая их безмотивность, т. е. пустячность при-

чин. Об этом он пишет в «Дневнике писателя».

А вот в художественные произведения таких самоубийств он

не включает. Наряду с самоубийствами, закономерно прекращаю-

щими безобразную жизнь «подпольных», самоубийствами жертв

социального зла в романах Достоевского есть самоубийства уже

совершенно исключительные и даже маловероятные — самоубийст-

ва по идее. Так кончает Кириллов в «Бесах» и Крафт в «Подростке».

Кириллова «съела идея» в высшей степени странная, которую

он не может даже исчерпывающе сформулировать, ее нужно по-

чувствовать. Столь же странна идея, убившая Крафта: у России

нет будущего, я русский, следовательно...

Идейное обоснование имеют действия, поступки большинства

героев Достоевского, даже если эти идеи ими не формулируются,

а чувствуются.

Если он пишет в подготовительных материалах, что Свидригай-

лов — отчаяние самое крайнее, а Соня — надежда самая неосу-

ществимая, то в романе отчаяние Свидригайлова следует из его

безверия, скептицизма, а надежда Сони — из ее религиозного

сознания.

Сообщая в такой мере и столь многим действиям своих персо-

нажей философские, мировоззренческие основания, Достоевский не

был абсолютно прав по отношению к тому, как обстояло дело в

действительности.

В реальной жизни люди, руководствующиеся идейными сообра-

жениями, отнюдь не составляли большинства. Даже сочувствую-

щий, например, революционно-демократическим идеям рядовой рус-

ский интеллигент в жизни мог стремиться не к реализации этих

идей, а к личной выгоде. Так же обстояло дело и с христианской

идеологией: формально почитаемая, фактически она мало влияла

на отношения людей друг к другу. Не раздавали богатые имущест-

ва бедным, не прощали люди обид.

Создавая мир людей, усиленно сознающих и претворяющих

осознанное в практику, Достоевский несколько романтизировал действительность, творил мир более гуманный, ибо быть человеком

значило для него мыслить о мире, искать истину и жить в соответст-

вии со своими убеждениями. Человек не может, не ошибаться при

этом, но эти ошибки все же достойнее человека, чем жизнь «в свое

брюхо», бездумное следование общепринятому порядку. Читатель

может не согласиться хотя бы с тем, что мир Достоевского «более

человечный по сравнению с реальным». Ведь не говоря уже о том

море человеческого горя, которое разливается по страницам его

произведений, и его ярко мыслящие, страстно чувствующие герои,

как правило, глубоко несчастны. А человек не хочет быть несчаст-

ным. Это правда. Может быть, отчасти «вина» и Достоевского в

том, что, например, у западного читателя сложилось когда-то опре-

деленное представление о так называемой «славянской душе».

Поживший в Париже А. И. Куприн писал однажды, что французы

считают ее выражением «черты унылости, удрученности, роковой

подавленности, безысходности, непонятости миром» 1.

Читатель, который ждет от литературы развлечения, успокое-

ния, утешения, ничего этого не найдет у Достоевского. Его романы

вовлекают читателя в трудный, полный противоречий мир. Его ге-

рои требуют соучастия в напряженной работе их мысли, в их стра-

даниях, страстях,

Л. Н. Толстой, отвечая Страхову, мудро сказал: «Вы говорите,

что Достоевский описывал себя в своих героях, воображая, что

все люди такие. И что ж! результат тот, что даже в этих исключи-

тельных лицах не только мы, родственные ему люди, но иностранцы

узнают себя, свою душу. Чем глубже зачерпнуть, тем общее всем,

знакомее и роднее» 2.

Современная Достоевскому критика не всегда правильно пони-

мала и оценивала своеобразие взгляда писателя на личность. В ат-

мосфере литературно-критической "полемики его времени, которая

выражала, как правило, столкновения общественно-политических

идей, его точка зрения расценивалась иногда как ограниченная и

социально индифферентная.

Добролюбов видел ценность творчества Достоевского в том, что

тот тонко подметил и талантливо показал определенные психоло-

гические явления, а недостаток его в том, что писатель не вскрыл

социальных причин этих явлений. Добролюбов, безусловно, прав,

указывая на отсутствие у Достоевского анализа воздействующей

на характер среды. Его внимание как художника устремлено на

личность. И однако романы Достоевского вводят нас в атмосферу

конкретной социальной среды. Его романы показывают не только

«мистерию страстей» общечеловеческих, но и Россию его времени,

несмотря на то что в них нет подробного описания быта, предмет-

ной среды.

Своеобразие психического в художественной системе Достоев-

ского многими исследователями и позднейшего времени, в том числе

советскими, определялось единообразно, но выводы из такого опре-

деления делались различные и не всегда убедительные. Так, В. Пе-

реверзев писал: «Достоевский думает, что изображаемая им психи-

ка не является психикой только определенной среды, что такой тип

человека возможен во всякое вреся и во всякой обстановке» 1.

Переверзев считал это аберрацией мысли. Однако это не совсем

так.

Своеобразное сращение общечеловеческого и социально-кон-

кретного, как характерное свойство творчества Достоевского, ко-

ренится в своеобразии его воззрений на проблему «личность и

общество».

Достоевский видел в человеке какие-то неизменные, независи-

мые от исторической действительности качества: «Основные нравст-

венные сокровища духа, в основной сущности своей, по крайней

мере, не зависят от экономической силы» (26, 132). Эти «первока-

чества» по-разному сочетаются в людях, но набор их ограничен —

доброта и злобность, сила и слабость, равнодушие и горячность

и т. д. Люди в зависимости от обладания этими качествами, т. е. от

своего психологического склада, по-разному проявляют себя в

социальной ситуации. Достоевского интересуют не отдельно взятые

характеры в их психологии (в этом смысле он не психолог), а

социальные ситуации, которые провоцируют определенные проявле-

ния характеров. С этой точки зрения он рассматривает и искусство

прошлого. Он полагает» что психологический «материал» вечен и

неизменен. Меняются лишь социальные ситуации. Его интересует

не формирование характера в результате воздействия среды. Он не

считает это существенным. Его интересует, какие именно характеры

выдвигает данная социальная действительность на авансцену об-

щественной жизни. И делает он это ради изучения социальной

действительности.

Таким образом, детерминация средой, по сути дела, признается

Достоевским, но его понимание этой детерминации нуждается в

раскрытии. Люди не формируются средой,— полагал Достоев-

ский»— а приспосабливаются к среде в большей или меньшей ме-

ре, в зависимости от степени самостоятельности, духовной силы.

Если ситуация, среда бесчеловечны, то такой приспособившийся

всегда несчастен, так как он исказил свою сущность. Так, несчастен

Парадоксалист, Ганя Иволгин; не несчастливы только те прими-

тивные, жестокие характеры, чья сущность вполне совпадает со

средой, равна ей. Это Лужин, Ламберт, Лебезятников, Стебельков

и другие.

Для Достоевского вообще было важно, знаменательно, каким

человек хотел казаться. По этому можно судить о среде, провоцирующей определенные качества, каких на самом деле у человека,

может быть, и нет. Одному из своих адресатов он пишет, между

прочим: «...разумеется, если Вы говорите искренно, но хоть бы и

неискренно...» (Письма, III, 256), т. е. для него в данном случае

несущественно действительное мнение человека, существенно то,

какого мнения, поведения требует ситуация. В конечном счете

Достоевского в наибольшей степени интересовали проблемы со-

циальные, к анализу и изображению которых он шел через психо-

логию.

Способность противостоять среде — не абсолютное для Досто-

евского свойство личности. Скорее это свойство исключительных

личностей. Противоречивость натуры человека по Достоевскому

наиболее обнажается в рассматриваемой проблеме. С одной сторо-

ны, личность должна делать самостоятельный выбор вопреки давле-

нию внешних факторов, с другой же стороны, рядовому человеку

эта свобода крайне тяжела, он с охотой предоставляет право сде-

лать этот выбор другим, более сильным. Об этом Достоевский

говорит в «Легенде о Великом инквизиторе», подобным «слабым

сердцам» посвящен ряд его ранних произведений, смысл кото-

рых — «дай слабому человеку волю, он сам ее свяжет и назад при-

несет».

Поведение людей, думал Достоевский, не обязательно детерми-

нировано средой, скорее оно детерминировано их внутренней «суб-

станциональной сущностью», и они в наибольшей степени счастливы,

если не изменяют под давлением обстоятельств этой своей челове-

ческой сути.

Поведение человека может быть детерминировано идеей. Это

очень важный момент концепции человека Достоевского и соответ-

ственно его художественного мира. Идея может овладеть человеком

со всеми его чувствами, стать его страстью, и тогда уже не обстоя-

тельства направляют человека, а он создает и меняет обстоятель-

ства. Такой «идеализм» имеет вполне реалистический смысл. Идея,

которая способна роковым образом определить судьбу человека, а

через него и общества, у Достоевского всегда социальная идея, до-

бавим — актуальная социальная идея. Идеи носятся в воздухе,

есть определенная мода на идеи, есть времена, когда одна и та же

идея охватывает одновременно многие умы. Идеи бывают пагуб-

ные, ошибочные, вредные. Такая, например, как идея Раскольни-

кова — «сильному все позволено». Таким образом, эти мысли До-

стоевского, отмечая общность идеи, распространенность в опреде-

ленной социальной и исторической среде идей сходных, исключали

случайность, социальный индетерминизм духовного. Идеи — стра-

сти героев Достоевского, это идеи, которые Достоевский исследовал

именно как идеи общественного, а не индивидуального сознания.

Идея для Достоевского — реальная общественная сила. «Да

как же не сила? Этому удивляются! Пушкин и «Кавказский плен-

ник» — разве не сила, Жуковский и влияние с ним Шиллера — разве не сила, зарождающийся социализм и Белинский — да неуж-

то и Белинский не сила? Именно все это сила и даже страшно себя проявившая» (24, 248).

Столь же страшная сила — идея в романах Достоевского, коль

скоро она овладела человеком. Она непременно вылевается в

действие, поступок. Вот что пишет Достоевский о «человеке идеи»

в черновых тетрадях: «Идея охватывает его и владеет им, но

имея то свойство, что владычествует в нем не столько в голове его,

сколько воплощаясь в него, переходя в натуру, всегда со страда-

нием и беспокойством, и уже раз поселившись в натуре требуя и

немедленного приложения к делу» 1.

Соединение вчеловеческом существе высокой мысли со страст-

ным чувством, вызванным этой мыслью, отмечалось еще Кантом

как проявление возвышенного. Для этого Кант использует катего-

рию энтузиазма: «Эстетически энтузиазм возвышен, так как он

есть напряжение сил через идеи, вызывающие такой порыв души,

который действует гораздо сильнее и длительнее, чем побуждение,

получаемое от чувственных представлений» 2.

У Достоевского много героев-мыслителей разных возможностей

ума» разного «диапазона»: от Ивана Карамазова до Лебедева.

Сам великий мыслитель, Достоевский хорошо понимал, что мысль

человека без нравственного контроля может быть обращена во зло.

Ум — манипулятор. Он может и зло обосновать так» что оно как бы

и не будет злом. «Глупость пряма, а ум виляет и прячется».

Манипуляторское мышление, казуистика всякого рода исследуются

Достоевским. Всевозможные проявления уловок мысли, действу-

ющей без учета нравственных законов, представлялись писателю

Симптоматичными для его времени. Одному из своих корреспонден-

тов Достоевский пишет о некоем молодом человеке, который сделал

низость: «...тут характерен был особенно, как мне передавали,

тот процесс мышления и убеждений, вследствие которых он не

понял... (не понял низости своего поступка.— Н. К.) (Письма,

III, 208). В романах мы наблюдаем именно процесс мышления,

это существенный элемент изображения человека у Достоевского.

Достоевский любит изображать людей, противостоящих обстоятель-

ствам, независимых от них. И это всегда любимые его герои.

Разумихнн был «тем замечателен, что никакие неудачи его никогда

не смущали и никакие дурные обстоятельства, казалось, не могли

придавить его. Он мог квартировать хоть на крыше, терпеть адский

голод и необыкновенный холод. Был он очень беден и решительно

сам, один, содержал себя...» (б, 44). О Шатове он пишет: «Трудно

представить себе, какую нищету способен он переносить, даже и

не думая о ней вовсе» (10, 28).

Стойкость человеческого духа, его способность противостоять внешнему давлению неизменно занимает Достоевского. В образной

системе его творчества мы наблюдаем исключительную стойкость

«добрых». Они могут по той или иной причине выйти из игры

(Мышкин), могут изменить сферу деятельности (как предпола-

галось — Алеша), но они не могут перестать быть добрыми.

«Верность своей субстанциональности» характеризует положи-

тельных героев Достоевского, как и «идеального героя» в эстетике

Гегеля. Да и вообще к человеку в изображении Достоевского

хорошо применимы слова Гегеля: «Совокупность жизненных обсто-

ятельств, действий, судеб — все это, несомненно, формирует инди-

вида, но его собственная природа, подлинное ядро его умонастро-

ения и способностей обнаруживаются независимо от них, когда он

оказывается перед лицом одной великой ситуации и великого

действия» 1.

Постулируя стойкость добра, выявляя его «незаинтересованный»

характер, утверждая независимость человеческого духа от матери-

альной необходимости, Достоевский не только и не столько утвер-

ждает свои конечные идеи (диалектичность сознания писателя

отвергала, собственно, все конечные идеи и окончательные ответы),

сколько полемизирует с материализмом своего времени, с теорией

русского революционного движения 60-х годов. Достоевский зна-

комился с революционными идеями, например, по процессу Не-

чаева, из материалов которого сделал ложный вывод об анти-

гуманизме социализма: «Общечеловеки ненавидят лиц в частно-

сти» 2, о неверии социалистов в духовную природу человека. Такое

представление объединяло в сознании Достоевского социализм и

капитализм. Против бездуховности, характеризующей, по его убеж-

дению, равно социализм и капитализм, он восстает. Нечаевский

«катехизис» современниками, мало осведомленными в революцион-

ной теории, принимался как программа революции. Достоевского

не могла не поразить содержащаяся в нем идея о человеке как

материале для достижения пусть благой и светлой цели.

Мировоззрению Достоевского была близка идея Канта о лич-

ности, которая всегда — цель и никогда не может рассматриваться

как средство.

Правомерно здесь и сопоставление идей Достоевского с теорией

человека Шиллера, который, высоко оценивая возможности челове-

ческого духа, как известно, шел в этом дальше Канта. Критикуя

«категорический императив» Канта, он осмеивает кантовскую мо-

раль «через силу»: «...Стараясь питать к ним (ближним.— Н. К.)

презрение, и с отвращением в душе, делая, что требует долг» 3.

В то же время Достоевский был далек от шиллеровского анти-

демократизма. Всякое революционное движение Шиллер рассматривал как стремление низших классов «к животному удовлетворению». Поэтому, как говорит В. Ф. Асмус, «личность демокра-

тического человека не есть для Шиллера та личность, в которой

он признает вслед за Кантом «самоцель» 1. Достоевский и теорети-

чески и практически отвергал элитарные тенденции, будучи актив-

ным демократом в мировоззренческом отношении. Всякое деление

людей на высших и низших по какому бы то ни было признаку

было ему глубоко противно. Идеи элитарного характера не раз

им исследовались в романах, и здесь и в прямых публицистиче-

ских высказываниях Достоевский указывал на опасность таких

идей.

В «Легенде о Великом инквизиторе» один из главных вопро-

сов — вопрос о человеке, о его абсолютной ценности. Здесь иссле-

дуются противоположные точки зрения на человека. Одну из них

представляет Великий инквизитор. Это позиция презрения к чело-

веку как существу бесконечно слабому, суетному и ничтожному.

Человек слаб потому, что ему тяжелы любые духовные усилия, в

особенности осуществление свободного выбора пути. Он предпочи-

тает бездумное обеспеченное существование. Ему нужен хлеб и

освобождение от ответственности. Другую, антонимичную идею в

«Легенде о Великом инквизиторе» несет Христос. Она заключается

в том, что человек может и должен сам, не полагаясь на чудо и

авторитет, выбирать между добром и злом. Его жизнь должна быть

непрерывным духовным усилием. «Ты судил о людях,— возражает

Христу Инквизитор,— слишком высоко, ибо, конечно, они невольни-

ки, хотя и созданы бунтовщиками».

Проблема человека, как она поставлена в «Легенде», лежит все

в той же плоскости сопоставления массы и избранных, рядового

человека и сильной личности, которая так неотступно приковывала

внимание Достоевского. Проблема эта у Достоевского, хотя он и

прибегает к символу и иносказанию в ее интерпретации, имеет

отнюдь не абстрактный, а вполне социально-конкретный смысл.

Право каждой личности на» осуществление социальной функции

отстаивалось Достоевским. Не «чудо, тайна и авторитет», которые

часто использовались церковью для обезличивания массы, органи-

зуют желаемое идеальное общество, а высокое сознание и само-

сознание ценности каждой личности, ее социальной роли.

Наполеоновская идея Раскольникова, по которой люди могут

рассматриваться как материал для деятельности сильной личности,

разоблачается в «Преступлении и наказании».

Достоевский знал, что эта идея не раз обретала плоть в истории

человечества, принося людям неисчислимые бедствия; в определен-

ном смысле она обосновывала и современное писателю обществен-

ное устройство.

Достоевский усматривал в этой идее грозную социальную опасность и разоблачил ее главным образом с точки зрения нравствен-

ности, с позиций эвдемонизма. Человек не может быть счастлив,

живя по этой идее, ибо счастье — в человеческом единении, а идея

эта разъединяет.

Разоблачая элитарные идеи с позиций христианской нравствен-

ности, Достоевский в конечном счете утверждал ценность личности,

каждой личности, независимо от ее общественного ценза, и в

политическом смысле боролся своими средствами за демократиза-

цию общества: «В наше время все начинают все сильнее и больнее

чувствовать и даже понемногу сознавать, что всякий человек,

во-первых, самого себя стоит, а во-вторых, как человек, стоит и

всякого другого именно потому, что он тоже человек, во имя своего

человеческого достоинства» (18, 52).

В романах Достоевского существует в связи с этим своя аксе-

ологическая система. В микрокосме романа герои выдвигаются на

первый план и остаются в тени по особым законам, совершенно

не совпадающим с действовавшими на сцене современного писате-

лю общества. Нищий студент, проститутка, сумасшедшая, бродяга-

крестьянин — светила первой величины в этом микрокосме, в их

свете воспринимаются генералы, помещики, вершители официаль-

ных судеб. Достоевский как бы хочет сказать: человек везде че-

ловек— генерал и лакей, властвующий и униженный. Очевидно

предпочтение, которое в художественном мире Достоевского от-

дается человеку из народа. Хотя такой герой никогда не выдвигает-

ся на первый план произведения, он часто выполняет в нем важ-

нейшую функцию носителя добра. Демократизм Достоевского вы-

разился, в частности, в его оценках произведений искусства.

Анализируя одну из картин Якоби, выставленных в Академии

художеств в 1861 году, Достоевский говорит об отступлении от

реалистических принципов и, следовательно, нехудожественности

произведения. При этом он язвительно замечает, что красив на

картине только умерший аристократ, а не «подлый народ». Для

Достоевского аристократизм в эстетическом отвратителен.

Исходя из идеалистических предпосылок, Достоевский решает

проблему свободы, пренебрегая ее общественной обусловленностью.

Зависимость личности от среды, социальная обусловленность ин-

дивидуального выбора, давление необходимости — эти принципы

лежали в основе революционно-демократической литературной кри-

тики. Достоевский в оценке явлений искусства в художествен-

ной практике исходил из противоположных принципов: личность

имеет свободу выбора между добром и злом, и ответственность,

таким образом, полностью возлагается на нее. Свобода выступает

при этом как высшее проявление человеческой природы. В искус-

стве свобода в столкновении с действительностью полнее всего

проявляется в трагическом. Там, где, как писал Шеллинг, «отвага

и величие мысли побеждает несчастье, и свобода выходит из этой

борьбы, грозя уничтожить субъект, в качестве абсолютной свободы, для которой не существует борьбы» 1. Собственно, смирение, пас-

сивность никогда не были лозунгом Достоевского в той мере, как

это представлялось его истолкователям типа Розанова, Мережков-

ского, да и некоторым исследователям советского периода. Не гово-

ря уже об объективном содержании творчества, острообличающем,

где самый «смиренный», Алеша, выносит моральный приговор са-

дисту — «расстрелять», даже публицистическое, теоретическое на-

следие, действительно во многом консервативное и охранитель-

ное, в общем своем пафосе наступательно и чуждо примиренности.

«Считаю себя всех либеральнее,— писал он,— хотя бы потому одно-

му, что совсем не желаю успокаиваться» (22, 7).

Как  писал  А.   В.  Луначарский,  «Достоевский  учит  нас  всем

своим существом, всем своим творчеством, что единственный воз-

 можный выход из тогдашнего хаоса открывался через революцию

и социализм» 2 .

Такую роль играет прежде всего прямое изображение жертв

социального зла. "На периферии романов, а в ранних произведе-

ниях и в центре произведения — длинный ряд лиц, погубленных

нищетой.

Гуманизм Достоевского совсем не совпадает с гуманизмом —

филантропией буржуазного толка. Интересно, что помощь бедным

как филантропический акт — ситуация, почти не встречающаяся у

Достоевского, а если встречается, то разоблачается в самом своем

фальшивом существе (Версилов и Оля).

Бедный человек для Достоевского-художника не объект для

жалости, скорее жалок богатый: «Малый человек и нуждается,

хлебца нет, ребяток сохранить нечем, на вострой соломке спит,

а все в нем сердце веселое, легкое. А большой человек опивается,

объедается, на золотой куче сидит, а все в сердце у него одна

тоска» (13, 302).

Как овеществление зла в его романах присутствуют деньги.

«Деньги — это единственный путь, который приводит на первое

место даже ничтожество»,— говорит Подросток. Вокруг денег

свивается сюжетная прагматика — «Пакет с розовой ленточкой»

в «Братьях Карамазовых», деньги процентщицы в «Преступлении

и наказании», наследство в «Подростке», «Сто тысяч» и наслед-

ство князя в «Идиоте» — это символ и двигатель зла.

То, что «собственность разъединяет», осознается писателем

очень остро. Капиталистический мир обрекает личность на бесконеч-

ное одиночество. Достоевский создает образ капитализирующегося

Петербурга, населенного одинокими людьми. «Сколько угрюмых

лиц простонародья, торопливо возвращавшегося в углы свои с ра-

боты и промыслов! У всякого своя угрюмая забота на лице и ни одной-то, может быть, общей, всесоединяющей мысли в этой толпе!

все врознь» (13, 64).

Мир всеобщего обособления и эгоизма, который фиксировал

его художественный «глаз», полярно противостоял эстетическому

идеалу писателя. Он искал корни зла, и, «опуская общество»,

возвращался к анализу человеческой души.

Зол или добр человек? Характер ответа на этот вопрос имеет

концептуальное значение для эстетики Достоевского. Исследование

этой проблемы привело писателя к художественному открытию

«двойничества», к своеобразному решению многих проблем худо-

жественной формы.

Человек, по Достоевскому, не добр и не зол — он и зол и добр

одновременно. В его душе идеал «мадонский» и идеал "содомский"

одновременно — это, пожалуй, единственное утверждение о концеп-

ции человека у Достоевского, которое можно сделать без колеба-

ний. Однако о диалектике добра и зла в человеческой душе го-

ворили до него и другие. Это не было открытием. Это знал Шек-

спир, показывая добро во зле и зло в добре в «Макбете». Диалек-

тика души хорошо известна Толстому. Почему же все критики и

исследователи Достоевского так единодушно говорят об открытии

Достоевским двойственности человеческой души, сознания и т. д.?

Видимо, потому, что идея о двойственности у Достоевского была

не столько мировоззренческой, философской идеей, а «идеей эсте-

тической», не в логике, а в целостном осознании и художественном

воплощении ее сила у Достоевского. Как идея «эстетически осоз-

нанная», она жизненно полна, многоаспектна, уходит вглубь и мно-

го теряет от попыток подвергнуть ее логическому анализу. Тем не

менее это делали многие исследователи и приходили к выводам

самым разнообразным.

Концепция диалектики личности (а через нее диалектика дейст-

вительности вообще) определяла не только содержание творчества

Достоевского, но и формировала его метод, была философской

подосновой его видения. Воспринятая им из реальности, обуслов-

ленная историко-социальным своеобразием времени, своеобразная

концепция личности определила и художественную систему писате-

ля. В художнической судьбе Достоевского мы наблюдаем необык-

новенно выразительный случай влияния действительности на метод

художника. Своеобразие действительности выразилось здесь не

только в образной системе как результате творческого процесса,

но в самом способе видеть эту действительность и воспроизводить

ее в соответствующих ей формах.

Двойничество как эстетическая проблема входит в художествен-

ный мир писателя еще в начале творческого пути. Он пишет повесть

«Двойник», удивившую читателей необычайностью прежде всего

формы и даже неприятно удивившую. Самому Достоевскому не

нравился «Двойник», он не включил его в прижизненное собрание

сочинений, но идею его он считал замечательной, светлой. Добролюбов определил тему произведения так: «Раздвоение слабого,

бесхарактерного и необразованного человека между робкою пря-

мотою действий и платоническим стремлением к интриге». Впо-

следствии повесть получала множество других толкований.

Современная Достоевскому критика редко, но все же обращала

внимание на явление раздвоения его героев. В журнале «Дело» за

1881 г. мы находим интересное замечание о том, что герои Досто-

евского не только раздвоены, но растроены и т. д. Автор статьи

объясняет это явление художественной слабостью писателя. Дело

якобы в том, что у него «анализ» преобладал над синтезом, син-

тезировать он просто не умел.

Впоследствии об этом уже не говорят как о слабости, а чаще

как о своеобразии, специфике его таланта, расширяя при этом

проблему до определяющей все творчество полярности. Достоев-

ский «совмещает в себе ангела и дьявола. Никто не заражает в

такой степени своим религиозным экстазом, как Достоевский, и

никто не опускается в такие неизмеримо глубокие бездны неверия» 2

(или рассматривали эту проблему исключительно в образной си-

стеме, не отвлекаясь, впрочем, от ее философских корней). «Раз-

двоенность — типичнейшее состояние героев Достоевского... Мысль

о раздвоенности человека — она из краеугольных в творчестве...» 3

История «достоевсковедения» накопила большой материал о

двойничестве. Кажется, выявлены все очевидные и гипотетические

двойники, во всех художественных вариантах. Здесь и просто дан-

ное автором как факт двойничество Версилова, здесь и не данные,

но понятные, прозрачные двойники Ивана Карамазова — черт и

Смердяков. Предполагают, что Свидригайлов — alter ego Расколь-

никова, что Шатов, Кириллов, Петр Верховенский — разные лица

Ставрогина и т. д. и т. п.

Нас интересуют те случаи, когда из эмпирических наблюдений

делались какие-то обобщения и художественное явление эстетико-

философски осмыслялось.

Для многих исследователей было очевидным, что этот факт

художественного плана должен быть объяснен как следствие фи-

лософских взглядов писателя; в философии искали и находили

его истоки. Впрочем, для любого автора, знакомого в какой-то

мере с диапазоном философской осведомленности Достоевского, эта

задача не была сложной. Даже можно сказать, что решение ее

лежало на поверхности. Если в человеке есть злое и доброе на-

чала (а именно это олицетворяется в двойниках) и эти начала

в какой-то мере равносильны и равноценны, то отсюда рукой по-

дать до скептицизма Канта, до вечного и неразрешимого колеба-

ния между тезисом и антитезисом. Такое философское объяснение дает, например, Голосовкер в работе «Достоевский и Кант». Он

пишет: «Вопрос о раздвоении (Иван — черт) здесь не психопатоло-

гический, а философский. Здесь не только проблема двух антаго-

нистических миросозерцании, но и проблема дуализма, контроверзы и

диалектики по существу, ибо сам Иван Федорович...— диалектиче-

ский герой кантовых антиномий...» 1 . Так, двойничество возводится

к философскому кантианству Достоевского, что в конце концов

«выпрямляет» проблему, логически упрощает ее. Правда, Голосов-

кер говорит о том, что Достоевский спорит с Кантом и успешно

опровергает кантовский скептицизм, однако некоторая «подгонка»

под желаемый вывод в работе заметна. Впрочем, к этому распо-

лагает эссеичность авторского стиля, рассчитанная на эмоциональ-

ный эффект, в котором работе отказать действительно нельзя.

Существует еще один оттенок мотивировки двойничества у

Достоевского. Достоевский подвергал анализу идеи. Он поворачи-

вал одну и ту же идею под разным углом зрения и показывал

углубляющие ее варианты. Эта вариантность одной и той же идеи,

воплотившись в образах, дала двойников.

Эту мысль высказывает и Голосовкер: «...герои Достоевского...

не только люди... они и проблемы или идеи, причем у одной и той

же идеи несколько ипостасей» 2. Эту же мысль мы находим в рабо-

тах М. Бахтина и еще ранее у А. Слонимского, который пишет, что

тема двойника связана с отражением у Достоевского идеи в

нескольких образах. Так, Лебядкин — Верховенский — Кириллов —

Шатов, по его мнению» «являются разветвлением ставрогинской

идеи, как бы эманацией его духовной сущности» 3, таким образом,

«один и тот же образ является в романе в двойном, тройном, даже

четверном отражении» 4.

Ретроспекция от художественного материала к философии До-

стоевского вообще требует необыкновенной осторожности в ана-

лизе этого материала, и в особенности в рассматриваемой пробле-

ме. Иногда в термин «двойничество» вкладывается разное содер-

жание. Когда Д. Заславский говорит о Ставрогине: «Душа его

раздваивается между добром и злом. Он в равной мере способен

и на подвиг и на бесчестье» 5, это одно наполнение понятия. Это

скорее «широкость», о которой так любит говорить Достоевский

как о специфически русской черте. Как свойство человеческой

природы «широкость» оценивается Достоевским положительно в.

качестве богатой потенции. Именно это изначальное свойство на-

ционального духа находится, по Достоевскому, в связи со способ-

ностью русских воспринять как свои чужие идеи, с русской «всечеловечностью». Однако в реальной действительности способность

«чувствовать преудобнейшим образом два противоположных чувст-

ва в одно и то же является следствием растворения эти-

ческих норм. Например» стряпчий Маслобоев в «Униженных и

оскорбленных» ненавидит зло и сочувствует доброму, однако при-

нимает зло как неизбежность, принимает аморальные отношения, в

поступках руководствуясь двойственными импульсами.

Другое наполнение понятия «двойничество» представляет то

специфическое явление творчества писателя, которое заключается в

ясно ощутимой вариантности одного и того же образа в двух или

нескольких, включение этих «двойников» и «тройников» в одну и

ту же образную систему.

Но безусловно, что и первое («широкость» как элемент кон-

цепции личности) и второе (творческий прием, воплощающий эту

концепцию) имеют одну «родину» — действительность. Конкретную

действительность, современную писателю. Двойничество всех ва-

риантов в творчестве писателя явилось отражением процессов

реальности. Этот вывод делали даже абсолютные противники

материалистической эстетики. Так, Н. Бердяев отмечал, что Досто-

евскому открылось новое в человеке — раздвоение, что говорит о

действительности как основе этого открытия. Правда, его дейст-

вительность — психологическая: душа усложнилась, но и в какой-то

мере общественно-историческая: потерялись критерии добра и зла.

Действительно, критерии потерялись, но Достоевский был ближе

Бердяева к исторической и социальной правде, когда связывал

эту потерю «общей идеи» с капитализацией общества, с буржуаз-

ным индивидуализмом и "раздробленностью» общества.

Противоречивость человеческих проявлений Достоевский встре-

чал в изобилии — от самых высоких психологических драм, какие

он наблюдал в судьбе своего друга Шидловского, метавшегося

между религиозным самоотречением и романтическим самоутвер-

ждением, до самых бытовых, повседневных, которые он мог на-

блюдать в своей семье, где, как говорит один из биографов писа-

теля, он, может быть, впервые «обнаружил способность людей

раздваиваться и совмещать смирение со спесью и наглостью» 1.

Он видел и определенную роль бессознательного в человеке, но

никогда не апеллировал к бессознательному в объяснении проти-

воречивости человека. Не подсознательное — источник зла, как это

постулировалось психоаналитиками, а отсутствие идеала, которое

приводит человека к колебаниям между добром и злом. Отсутствие

идеала не вина человека, а его беда, так как сама действительность

разрушает все идеалы. Таков был объективно ход мыслей писателя.

Несомненно, что субъективно Достоевский был художником,

предрасположенным к видению мира в его противоречиях, зыбко-

сти, неустойчивости; здесь сыграли роль и его философские симпатии, и его редкий дар психологического анализа; но и объектив-

ный мир, который ему предстояло отобразить, располагал к такому

видению, «выбирал» себе художника. Видение Достоевского наибо-

лее соответствовало объекту, оно было своевременно. Новая дей-

ствительность определила и своеобразие метода отображения,

использование новых приемов художественного изображения.

Двойничество в образной системе явилось выражением свое-

образного видения мира Достоевским, плодом диалектики субъек-

тивного и объективного в его творчестве.

О художественной функции раздвоенности в образной системе

Достоевского высказывалось много интересных мыслей. Общеиз-

вестны тонкие наблюдения М. Бахтина, который связывает двой-

ничество со спецификой видения писателя в пространстве, а не во

времени. Бахтин пишет: «Внутренние этапы развития одного че-

ловека он драматизирует в пространстве, заставляя героев бесе-

довать со своим двойником» 1.

В литературоведческих работах часто исследуется фантастиче-

ское у Достоевского, которое он не раз использовал именно для

того, «чтобы резким и отчетливым образом показать» раздвоенность

героя. Высказывалась мысль о том, что двойничество «старый ро-

мантический прием: глубина трагедийная воспринимается острее от

сопоставления с плоским и пошлым самодовольством, если образы

показаны на аналогичной психической или идейной основе» 2.

Другое освещение дает проблеме Ф. Евнин: «Смысл двойниче-

ства Голядкина не во внутреннем раздвоении, а во внешнем заме-

щении, вытеснении его из занимаемого им места в жизни» 3. И все

это для каждого рассматриваемого исследователем литературного

факта верно, хотя, может быть, и не до конца исчерпывает все

возможности его толкования.

Видимо, это явление вообще многозначно, являясь проекцией

зыбкой и неустоявшейся в общественной и личностной сферах

действительности, результатом своеобразия художественного синте-

за Достоевского.

Существует еще один аспект двойственности сознания, который

выделяется Достоевским как явление особенное; он называет его

рефлексией. Это явление не может рассматриваться непременно как

дефект личности, наоборот, оно свидетельствует скорее о наличии

нравственного самоконтроля, обеспечивающего этическую цельность

поступков. Это явление никак нельзя ставить в один ряд с другими

проявлениями двойничества как разрыва между мыслью и волей,

как выражения этической беспринципности. Достоевский как раз

положительно оценивал явление рефлексии, в чем с ним можно в какой-то степени согласиться. «Раздвоенность,— писал он одной из

своих корреспонденток,— самая обыкновенная черта у людей, не

совсем, впрочем, обыкновенных. Черта, свойственная человеческой

природе вообще, но далеко-далеко не во всякой природе человека

встречающаяся в такой силе, как у вас. Вот и поэтому вы мне

родная, потому что это раздвоение в вас точь-в-точь как и во мне...

Это сильное сознание, потребность самоотчета и присутствие в

природе вашей потребности нравственного долга к самому себе,

к человечеству. Вот что значит эта двойственность» (Письма,

IV, 136—137). Об этом положительном осмыслении Достоевским

явления раздвоенности говорил в своих воспоминаниях и Страхов.

В Достоевском, писал он, было «раздвоение, состоящее в том,

что человек предается очень живо известным мыслям и чувствам,

но сохраняет в душе неподдающуюся и неколеблющуюся точку, с

которой смотрит и на самого себя, на свои мысли и чувства. Он

сам иногда говорил об этом свойстве и называл его рефлексией»1.

Правда, с точки зрения идеала цельного человека рефлексия

представляется нежелательной, но как явление современной До-

стоевскому действительности рефлектирующее индивидуальное со-

знание, хотя и не могло не быть «несчастным» сознанием, все

же было предпочтительнее для Достоевского по сравнению с цель-

ной буржуазной личностью, воплощение которой он дал во многих

художественных образах (Лужин, Ламберт, Ракитин и др.).

В связи с этим явлением находится тема совести. Проснув-

шаяся совесть, муки совести — это всеобъемлющая тема Достоев-

ского. Это и муки Вельчанинова из «Вечного мужа». Светский

человек, имевший не одну любовную историю и относившийся к

ним всегда легко, вдруг с необычайной силой переживает страдания

безвинного, кроткого, обиженного мужа одной из своих любовниц.

Это не муки внешнего возмездия, а муки внутренней кары, муки

совести. Те же муки совести в неосуществленном сюжете, о кото-

ром рассказывает С. В. Ковалевская. Сюжет любопытен той иро-

нией по поводу эстетства, красоты, сопровождающей покой, уют,

душевную дремоту. «Герой — помещик... очень хорошо и тонко

образованный, бывал за границей, читает умные книжки, покупает

картины и гравюры...» Однажды, проснувшись, он испытывает

блаженство покоя и благополучия. Он вспоминает при этом «уди-

вительную полосу света, падающую на голые плечи св. Цицилии в

Мюнхенской галерее. Приходят ему тоже в голову очень умные

места из недавно прочитанной книжки «О мировой красоте и гар-

монии». И вдруг он испытывает боль и вспоминает о низости,

которую совершил когда-то» 2.

Простота как примитивность в самосознании вообще не привлекала Достоевского в человеке. Простота привлекала его как цель-

ность, для которой самосознание послужило условием. Отправляв-

шегося на поселение писателя ободряли: «Там люди простые».

Достоевский писал: «Да простого-то человека я боюсь больше,

чем сложного»  (Письма, I, 138). Рефлексия сама по себе не явля-

ется порочной, она становится такой при отсутствии у личности

твердой этической основы. В этом случае рефлексия может приоб-

ретать самые капризные психологические формы. Достоевский с

уважением относился к личности А. И. Герцена (исследователи

говорили, кстати, о некоторой идеологической и психологической

родственности Достоевского и Герцена) 1, но Герцен представлялся

Достоевскому поэтической натурой, без жестких идейных принци-

пов, что было, конечно, одной из ошибок Достоевского, который

при всей проницательности часто ошибался в людях» с которыми

сталкивался в жизни. Герцену, по мнению Достоевского, была свой-

ственна рефлексия в одной из своих вариаций, как способность

«сделать из самого глубокого своего чувства объект, поставить

его перед собою, поклониться ему, и сейчас же, пожалуй, и на-

смеяться над ним» (19, 56).

Представление о двойственности человека у Достоевского

значительно сложнее, чем в классическом идеализме. По Канту,

человек двойствен потому, что как разумное существо он принадле-

жит царству свободы, но как чувствующее он включен в сферу

действия законов необходимости. Эта концепция смыкается с хри-

стианским дуализмом и логически упрощает сложные мотивации

поведения, сводя их к двум неизменным категориям.

Круг идей о познании, о возможностях человеческого ума со-

ставляет важнейшую часть идей Достоевского о человеке и имеет

самый прямой выход в его эстетику. Как уже говорилось, мысль

об ограниченных возможностях "эвклидова ума» мучила его так

же, как Ивана Карамазова. Это была мука «космогонического»

варианта, сознание невозможности познать окончательный смысл

мира, человеческого существования. Достоевский склонен был не

доверять уму (в смысле ума логического, анализирующего) в его

посягновениях на объяснение жизни, в особенности человека. Это

не значит, конечно, что он призывал отказываться от познания и

анализа; нет, его собственная деятельность публициста и художни-

ка имела одной из главных целей именно познание! Он указывал

лишь на относительность всякого знания, особенно о таком беско-

нечно сложном объекте, как человек. Не обладая конечной истиной

о человеке, считая, что такая истина не может быть вообще в обо-

зримом будущем получена человеком, Достоевский призывал к

осторожности в выводах, указывал на художественную и идейную лживость произведений искусства, авторы которых уверены в том,

что владеют окончательным знанием, и навязывают это знание

читателю.

Для Достоевского как писателя было принципиально важным

не показывать свое лицо читателю. Можно сказать, что это прин-

цип принципов художественной формы его романов. Показывая

«неслиянные сознания» своих героев в их равноценности, их идейные

позиции в равной аргументированности, Достоевский подчерк-

нуто избегает выводов и оценок. В каждом романе есть лицо, кото-

рое выполняет в конечном счете прежде всего функцию сокры-

тия лица автора,— это рассказчик. Местный обыватель рассказы-

вает о событиях в провинциальных городках («Братья Карамазо-

вы», "Бесы"). Любопытно, что человек этот рядовой, на большие

обобщения и анализ не претендует, рассказывает, стараясь быть

по возможности точным и объективным; оценки он, конечно, дает,

но самая его личность такая стертая, нарочито обыденная, что и

оценки эти уже характером личности ставятся под подозрение.

Может ли он оценить все это, верно? Устраняясь из романа сам,

Достоевский поручает повествование лицу, которое в наименьшей

мере могло бы навязать читателю какие-то свои оценки и сужде-

ния.

Такая специфика художественной формы романов Достоевского

совсем не говорит ни о его моральном релятивизме, ни об отсут-

ствии определенности во взглядах на человека и его будущее.

Разрешение конфликтов в его романах, их пафос свидетельст-

вуют достаточно об идеале писателя, о его нравственных критериях.

У Достоевского были вполне определенные представления о чело-

веке. Но важнейшее из этих представлений заключалось в том,

что человек сложен.

Исключительным предметом искусства, по Достоевскому, явля-

ется человек. Антропоцентризм искусства Достоевского объясняет-

ся спецификой его философских воззрений на личность и общество.

Человек, по Достоевскому, имеет изначально данную природу и,

хотя общество и оказывает определенное формирующее влияние

на личность, оно всегда выступает как вторичное по сравнению

с внутренней обусловленностью личности. По представлению

Достоевского, через человека можно изучать общество и в его на-

стоящем, и в тенденциях будущего, так как общественный прогресс

осуществляется только через душу человека путем личной и через

нее общественной нравственной эволюции.

Саморазвитие характера в системе требований Достоевского,

предъявляемых к реалистическому искусству, желательно, но на

несколько иных основаниях» нежели в традиционном к тому

времени русском реализме. Следуя своей концепции человека,

Достоевский призывает показывать не становление характера под

влиянием внешних обстоятельств, что само по себе не исключается,

но не представляется ему идейно важным, а противостояние ха-

рактера среде. Следуя идеалистической антропологии, Достоевский

считает возможным преодоление детерминации нравственным уси-

лием и в художественном творчестве осуществляет эксперимент с

целью утверждения силы человеческого духа. Постулируя беско-

нечную силу человеческого духа, Достоевский ставит героя, но-

сителя этой идеи, в самые неблагоприятные для сохранения инди-

видуальности условия, с тем чтобы доказать возможность тор-

жества над силой обстоятельств. Однако конфликты романов

Достоевского, которые, как пишет В. Я. Кирпотин, представляют

собой в конечном счете конфликт лица с миром, обычно разрешают-

ся поражением лица, и это обстоятельство, как верно заметил тот

же В. Я. Кирпотин, восстанавливает, хочет или не хочет этого лицо,

«значение детерминированной причинности, с которой надо бороть-

ся совсем иначе, опираясь на познание законов мира — вселенной

и мира — общества...» 1.

Психология у Достоевского служит средством исследования

общества и дальнейшей судьбы человечества, так как, по мысли

Достоевского, судьба человечества может быть предугадана

путем решения загадок человеческой природы. В силу противоречи-

вости проявлений сущности человека, которые наблюдал Достоев-

ский в фактах действительности, человек как эстетический объект

представлялся ему во всей многоаспектности, которую необходимо

соответственно отразить в искусстве.

Ориентация Достоевским деятельности художника на чело-

века как главный объект имела и гуманистический смысл, так как

утверждала изображение человека в его ценности, независимой от

выполняемой человеком социальной функции, с точки зрения идеа-

ла как возможной гармонии единичного локального бытия и бытия

общественного.

...А   художественная   сила   и   состоит

в правде и в ярком изображении ее.

Ф. М. Достоевский